?

Log in

No account? Create an account

Приветствую

Здравствуй, дорогой зевака!

Если нажмешь на метку
ЗАПИСКИ РОТОЗЕЯ - вляпаешься в заметки о почти годичном пребывании в Израиле. Попробовал, было, уехать навсегда. Не пошло. Вернулся в Москву, чему рад несказанно. Заметки даже печатали частично в уважаемых бумажных изданиях.

Нажмешь на метку
ЧЁРТИК В ОМУТЕ - появится маленький детектив.
Тюкнешь на
АТРОФИЮ ЧУВСТВ, узришь вполне себе эстетское эссе.
Щелкнешь мышкой на
ПРО КИНО -  прочтешь про кино.
О том, что и как люблю готовить, узнаешь по тэгу
КУХНЯ.

Далее все и так понятно по названиям меток.

Спасибо, что зашел.

17 июн, 2019

А ведь "Ликвидация" не что иное как игра в "Место встречи изменить нельзя", пародия, где всё наоборот.
Жеглов - Гоцман, кепка, пиджак, галифе, сапоги, опыт. Шарапов - Пореченков, вчерашний фронтовик, военная форма. Время общее - послевоенное.
У Говорухина Шарапов хороший, у него сложный роман, ребёнка усыновляет, у Урсулюка ровно наоборот, усыновляет Гоцман, и роман у него.
И прочее, вплоть до погони со стрелялкой, где вместо студера полуторка, которая хоть и падает, но не тонет, а горит, и Фокс, в отличие от прообраза, уходит.
Фокс, кстати, и там и там - фальшивый военный.
Похоже, я капитан Очевидность.

Метки:

То ли это я пребываю в глубокой мизантропии, то ли культуролог Виталий Куренной это что-то с чем-то.
Разговор шёл о фильме "Гараж". Его остро хотелось, как Кротова, током бить при каждом произнесении им слова "коммуникация". Причём бить с удовольствием, ибо слово "коммуникация" не прекращалось почти физически, лишь иногда уступая место существительному "дискурс", эпитету "алармистский", "считыванию кодов", "практикам" и прочему канареечному лексикону.
Как вы понимаете, "культуролог и философ" всё ещё в состоянии непримиримой схватки с советской властью. Надо бы его аккуратно подвести к мысли, что советская власть почти тридцать лет как усопла. Но охотников не находится. Не дай бог ещё руки на себя наложит.
Ну что ты будешь делать? Толстый прохиндей издал "новую" книжку "Сны и страхи", в которой 210 страниц из 285 занимает старая его поделка "Икс", уже издававшаяся и сотни раз всеми читанная.
Теперь, внимание, аннотация:

"Аннотация к книге "Сны и страхи"
Такого Быкова вы читать не привыкли: современная проза с оттенком мистики, фантастики и исторического эксперимента. Сборник, написанный в лучших традициях Стивена Кинга ("Зеленая миля", "Сердца в Атлантиде", рассказывает истории за гранью: вот скромный учитель из Новосибирской области борется с сектой, вербующей и похищающей детей; вот комиссар победившей в будущем Республики собирает Жалобную книгу из рассказов людей, приговоренных к смерти; вот американец с множественным расстройством личности находит свою возлюбленную - с аналогичным заболеванием.
Новые рассказы Дмитрия Быкова сопровождаются переизданием маленького романа "Икс", посвященного тайне Шолохова".


Маааленький такой романчик. Совсем ведь уже щипач на Привозе. Дальше только в бане шайки тырить.

Метки:

От полной читательской безысходности бросился в омут "Мирных досугов инспектора Крафта" Мариэтты Чудаковой и размышлений ея о литературе.
Поразился глубине этой самой безысходности, понудившей меня к столь тоскливому и беспомощному безрассудству.

Метки:

Ну вот, на безрыбье добрался и до мышей. Короткий метр. Курсовая работа Абдрашитова.

В объективе только начавший входить в тело Валентин Смирнитский в роли сотрудника абстрактно-бюрократической субстанции – никому не нужного НИИ по оптимизации и стандартизации чего-то там, являющегося щадящим самолюбие оформлением пособия по безработице под видом условной занятости. За как бы труд. Но не суть.

Герой – мелкий бытовой приспособленец. Но приспособленец особого рода – стихийный, принимающий наиболее выгодную для себя в каждой конкретной ситуации позицию рефлекторно. Как вода – форму сосуда. Он такой, каким его хотят видеть в данную минуту. Лицедей. Но без каких-либо дальних прицелов. Не карьерист. Попросту об этом не думает. Он вообще ни о чём не думает.

В каждой мизансцене он кого-то играет, а настоящего его нет. Пуст как барабан. Без начинки. Наполняется исключительно извне. Полная атрофия чувств, эмоциональная пустота.
Ему и правда всё по барабану. Но сам об этом не знает и старательно исполняет свою роль просто потому что так заведено. Заставь его задуматься, он, как сороконожка, потеряет способность к передвижению.

Понятно, Абдрашитов, пусть и студент, не был бы Абдрашитовым, если б героя не припечатал. Да и название рассказа, ставшее названием короткометражки, обязывало. Отсюда, кстати, все эти «низкие поступки», совершаемые «вруном и приспособленцем» из рецензий и аннотаций.

Для окончательного приговора антигерою изменены даже слова завуча о его сыне, который, как мы понимаем, растёт точно таким же Потаповым. Вместо «мальчик плохо учится, дерзит, врет на каждом шагу…» явлено «мальчик плохо учится, ленится, постоянно опаздывает, врёт на каждом шагу». Для окончательной идентификации, так сказать, ибо папаша только тем и занят, что плохо работает, ленится, постоянно опаздывает и врёт на каждом шагу.

Сомнения в столь однозначной трактовке образа привели к первоисточнику, благо рассказ Григория Горина доступен, по-спартански короток и незатейлив слогом.

У Горина Потапов просто спит. В переносном смысле, разумеется. Просыпает жизнь в душевном анабиозе. Лишь изредка его почти пробирает. Замечает он это за собой по внешним физиологическим признакам, когда вдруг заплачет на совсем чужих похоронах или почувствует холодок в спине на театральном представлении. Кажется, ещё секунда и проснётся.
Но нет, сон безнадёжно глубок. Летаргия. И несёт его во сне по реке жизни. А он, знай себе, отвечает на ежесекундные вызовы времени. Как рыба течению или птица дежурному порыву ветра. Не просыпаясь.

Рассказ следовало бы назвать не «Остановите Потапова», а «Разбудите Потапова». Да и не рассказ это вовсе, а именно сценарий. Так что текст Абдрашитов ощутил верно.

А ещё в титрах С.Фердман вместо Семёна Фарады и занятные фрагменты «Гамлета» с Высоцким и черепом Йорика с визуальным акцентом на черепе и исчезновением всего остального. Ну и приём с оживающими газетными новостями нельзя не отметить, который я, впрочем, уже где-то видел. Чуть ли не у Годара.

Метки:

Собственно, и писать-то не о чем, если б не почти забытый с начала нулевых хруст французской булки. Золотой имперский век, жандармское отделение, германские шпионы и всё такое прочее, как бы стилизованное и снятое не за пять копеек.

На самом деле – печально знакомое, богато обставленное, костюмированное представление, равное годовому бюджету какого-нибудь края, а то и целого федерального округа.
Тот самый «Турецкий гамбит» и актёры практически те же, и декорации, и ужимки. Только хуже, окончательно спустя рукава. Впрочем, чему удивляться, если хозяин цеха по розливу всё тот же – Джаник Файзиев? Только теперь продюсер.

Но главное: рождение целого жанра – бульварной державно-картонной авантюры. Окончательно оформившись, шапито отдавать стало полным каким-то бесстыдством, откровенной халтурой третьего уровня. Ибо это уже не условный акунин, и не акунинщина даже, а военно-патриотическая игра «Зарница» с бумажными погонами. Когда жуликоватые скауты нашли в пыльном сундуке траченные молью, ставшие всего за полтора десятка лет прахом сценарии задорных артековских утренников и попытались вновь оживить пионерскую зорьку.
А она пьяная, помятая и видавшая решительно все виды. Какой тут к чёрту гамбит, какие шпионы? До койки б доползти.
Кстати, предапокалипсис как отдельный особый жанр. Есть же постапокалипсис. А это пред. И потенциально-то жанр какой интересный, если б им хоть кто-нибудь занимался.

Извините, пожалуйста (Atsiprašau), Витаутас Жалакявичус, 1982, СССР

Две обезьяны распиливают водородную бомбу. Третья сидит на дереве и спрашивает:
- А что будет, если эта штука взорвётся?
- Ничего. У нас есть ещё одна.
Анекдот из фильма

Жизнь литовского посёлка городского типа времён бархатной советской оккупации, в который наведывается навестить родителей столичный (в республиканском смысле) шансонье.
Формально ни о чём. Оторваться меж тем невозможно. Наркотик.

Очень фактурная, очень, как сейчас сказали бы, атмосферная картина. Дымчатая, сырая, медитативная. Завораживает. Получаешь удовольствие от самого процесса просмотра. Без всяких там осмыслений. Вкусный бифштекс в смыслах не нуждается. Испытываешь растительную радость от употребления вовнутрь.
Упоительная лента. Магия. Как у позднесоветского Тарковского, где форма самодостаточна.

В главной роли, кстати, Кайдановский того самого, сталкеровского разлива, и трёх лет не прошло. Даже специальная ссылка имеется – на доме сельской культуры гордо красуется афиша опальной уже картины, которую к началу всесоюзного проката фильма Жалакявичуса как раз положили на полку.
Актёры первой категории узнаваемости, весь цвет литовского кино и не только литовского. Из общеизвестных, помимо Кайдановского: Банионис, Адомайтис, Соловей, Ожелите.

А ещё музыка Витаутаса Кярнагиса, яркой фигуры регионального ландшафта того периода. Кумир там у них, ныне покойник, песни из акустического своего альбома спел для всесоюзного проката по-русски. В умелом сочетании с изобразительным рядом накрывает совершенно. Мурашки, как сейчас принято говорить.

Странно, что фильм этот, по стилю и настроению явно примыкающий к субкультуре хиппи, так и не стал, в отличие от того же «Сталкера», культовым у доморощенных советских её, субкультуры, представителей.

Описав форму, увы, не обойти и «смыслы». Представленное – пир во время чумы в пушкинском его понимании. Завтра конец света. Жизнь перед лицом неизбежного. Эсхатологическое шебуршение. Мораль та же – «и счастлив тот, кто средь волненья…». А апокалипсис, которого, сами того не ведая, ждут участники представления – тривиальный – ядерный.
Кто-то это понимает, другие, коих неизмеримо больше, ни о чём таком и не догадываются. Но чувствуют все. А этот кто-то – чудаковатый дедушка, отчим главного героя.

На самом деле лента, как и любое талантливое сочинение, для режиссёра так и вовсе единственная по гамбургскому счёту нетленка, неизмеримо шире какой-либо из её составляющих.

Это и осенняя литовская пастораль, и пир во время чумы, где городок со всеми его обитателями не что иное, как аллегорический образ планеты и человечества, и легкая, именно легкая, фрагментарная драма, и ещё бог весть что такое. Или ничего. И бесподобные песенки про незадачливого Кукудиса.

Жаль только, нет нигде в хорошем качестве. Я-то помню на большом экране. Многократно помню. Тех же, кого миновало, искренне жаль.

2017





Пересказ звучит комично. У советского подростка, почти юноши, появилась вдруг возможность провести летние каникулы за океаном. С матерью, когда-то оставившей отца с сыном и укатившей с иностранцем. И вот она, умная и обаятельная, приехала ненадолго, по каким-то своим делам, и заодно, чтобы два раза не вставать, зовёт сына с собой на летние каникулы. Обещая вернуть в целости и сохранности. Ну или как пойдёт…

Отец с домочадцами в раздумьях. С одной стороны, пусть мир посмотрит, когда ещё такая возможность представится – на дворе, хоть и поздний, но совершенно застойный СССР. С другой… Отец явно противится, чувствуя, что сын может и не вернуться вовсе. Или вернуться чужим. Но семья прогрессивная, свобода воли, решение за ребёнком.

– Может, лучше по Енисею (за точность топонима не ручаюсь, давно смотрел) на байдарках, а? – закидывает удочки Леонид Филатов, а в глазах тоска. Они и правда, чуть ли не каждый год на байдарках. Да и живут, кстати, совсем неплохо. Дед – литературный генерал. Квартира, машина, все дела. Дед, правда, разуверился, но это уже другая линия, их там несколько, и все меткие.

Так вот, отец противится, ибо боится потерять сына. Не в буквальном даже, а в переносном. Соблазн такой соблазн. А тут ещё и капля патетики, которую Худяков пытался, как мог, извести. А она есть, пьеса-то Розовская, пусть и поздняя, но всё равно романтическая. Они у него все романтические были.

В итоге юноша всё равно уезжает, но даёт клятву – глаза на мокром месте – что не предаст, не станет «всадником». Есть у них там такое ругательство.

Смешно? Гы-гы. Смешно было в конце 80-х – начале 90-х. Потом стало горько и начало доходить.

Это о риске потери идентичности. Об угрозе этой самой потери. О страхе у тех, кто отчётливо угрозу осознаёт, если не осознаёт даже, то чувствует.

А тут и мать-дьяволица, привлекательная, обволакивающая, вкрадчивая, остро ненашенская Фатеева. И беспомощные, хоть и не бедствующие, обитатели огромной квартиры, заморской гостьей обведённые и обескровленные, и сам желторотый несмышлёныш, и бьющийся в отсутствии внятных, доступных чаду, осязаемых контраргументов отец. Ибо любая, даже самая чёткая формулировка его страхов прозвучит по-дурацки и только всё усугубит.

Любопытен образ отца, выведенного истинным, не трескучим, назовём его новым, патриотом, без какой-либо трибунной риторики, натурально засыпающим на торжественной читке очередного казённо-патриотического дедовского опуса о заревой комсомольской юности и героических строителях первых пятилеток.
Там вообще едкое зубоскальство радует по части бравурного классического соцреализма, литературного генералитета и прихлебателей.
Но это, полагаю, уже Розов, а не Худяков.

Короче говоря, через три с лишним десятка лет кино вдруг стало ещё и неглупым. Вместе с пьесой, наверное.

Метки:

Крутили в своё время по Образовательному каналу советского телевидения, бесподобный был канал, надо заметить, кто не застал или не имел желания смотреть, многое потерял, так вот, крутили по нему блестящий опус литературоведа Константина Кедрова о, как он сам тогда выразился, амбивалентности Повестей Белкина.

В том смысле, что не стоит воспринимать их серьёзно, даже самые душещипательные. Ибо они не что иное, как намеренное перенесение на чернозём сюжетов французских бульварных романов, столь популярных у русской публики того времени. Помните пиковую графиню, требующую у Томского прислать ей этих самых романов, «только не из новых»?
Кстати, сама «Пиковая дама» тоже ведь не что иное, как изящная стилизация под старомодную французскую безделушку, даже с эпиграфами на языке оригинала для окончательного узнавания.

Короче говоря, Повести Белкина это такое переложение мадам де Донцовой на русский лад с непременной, подчас плохо скрываемой издёвкой над первоисточником. Практически, пародии. Откровенная игра в эти самые французские истории, совершенно очевидная для тех, кто знаком был с их образчиками. По Кедрову то ли Вяземский, то ли Баратынский «ржал и бился», читая повести покойного Ивана Петровича.
Чистый ведь постмодернизм, родоначальником которого в России, а может, и вообще, стоит считать Наше всё.

Пушкин – отец постмодернизма. Русского, как минимум. Не моё открытие. Это здравствующий ныне Кедров, дай бог ему крепкого здоровья. Я только вспомнил. К чему вспомнил-то?

Узрел на «Культуре» в посвящённом дню рождения Пушкина «Наблюдателе» именитого литературоведа Новикова, который, судя по всему, относится к Повестям совершенно серьёзно, никакого бутафорского лукавства и нарочитой вторичности не ощущая. Или мне только так показалось? Потом уже волгинский кружок вечером того же дня обсуждал мотивацию Сильвио, недостоверность описания местечка, в котором стояли гусары, и то, что ну никак не могли они тогда каждый день стреляться. Выключил.

А ещё лишний раз вспомнил славный Образовательный телеканал, до которого «Культуре» как до… никакого приличного сравнения не вырисовывается.

Ну и понятно, записи означенной телепередачи в сети так и не обнаружил. Возможно, плохо искал. Кстати, на пару с ведущим, в качестве актёра и чтеца, как всегда к месту выступал в той памятной программе Михаил Козаков.

Profile

dryashin
Михаил Дряшин

Latest Month

Июнь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow