Приветствую

Здравствуй, дорогой зевака!

Если нажмешь на метку
ЗАПИСКИ РОТОЗЕЯ - вляпаешься в заметки о почти годичном пребывании в Израиле. Попробовал, было, уехать навсегда. Не пошло. Вернулся в Москву, чему рад несказанно. Заметки даже печатали частично в уважаемых бумажных изданиях.

Нажмешь на метку
ЧЁРТИК В ОМУТЕ - появится маленький детектив.
Тюкнешь на
АТРОФИЮ ЧУВСТВ, узришь вполне себе эстетское эссе.
Щелкнешь мышкой на
ПРО КИНО -  прочтешь про кино.
О том, что и как люблю готовить, узнаешь по тэгу
КУХНЯ.

Далее все и так понятно по названиям меток.

Спасибо, что зашел.

(no subject)

Смотрю на постер вильнёвской «Дюны», вижу плащ-домино и чувствую свистящее дыхание Дарта Вейдера. Какая к лешему фантастика, если чистой воды фэнтези?
«Звёздные войны» это ведь и есть фэнтези. Культ сказочного Средневековья, вырвавшегося на просторы галактики.

Откуда вообще такая зацикленность именно на Средневековье? Откуда этот беспрерывный медиапанк? С мечами, плащами, замками, всадниками, удельными князьями, графьями, королями, принцами и принцессами? Что на средних веках-то так заело, чего в них такого особенного?

Формально – да, фэнтези бывает разным, но в девяноста процентах это условное Средневековье.

Списывал поначалу, ошибочно считая жанр американским, на типичный для недонаций дефицит истории, который во что бы то ни стало необходимо восполнить. У американцев Средневековья по понятным причинам не было. Генетическая англосаксонская память, однако, настойчиво требовала заполнения романской и готической пустот.
Потом выяснил, что родоначальники жанра как раз таки англичане, которые недостатка в гоблинах и мерлинах не то, что не испытывают, напротив, рыцарской нежити наблюдается на Островах явный переизбыток.

Тогда почему? С русским фэнтези, не современным подражательным, а классическим, XIX века, на примере, скажем, романов Вельтмана, как раз всё понятно. Это такая тоска по России, которую мы потеряли: по допетровской, а то и вовсе языческой. Своего рода протест против мерзости казённого запустения или даже гонений режима с обращением к корням и родникам, как минимум, фольклорным. Бегство в как бы упущенную реальность. Мечтания об утраченном. Тот самый пресловутый симулякр – копия никогда не существовавшего оригинала.

То – мы. Но эти-то с какого бодуна? Их-то чего неотрывно в Средневековье кидает? И всё, понимаешь, норовят натянуть Средневековье мало, что на глобус – на всю Вселенную.

Прынцы на белых звездолётах, считающиеся почему-то космо-фантастикой. Императоры галактических империй, воинства Света и ордена Тьмы, повелители гордых квазаров и узники чёрных дыр. Лазерные мечи и нейтринные кольчуги. И капюшоны эти монастырские из колючей квантовой мешковины.

Петровы в гриппе, Кирилл Серебренников, 2021, Россия, Франция, Швейцария, Германия

Два почти с половиной часа.
Обещал досмотреть до конца.
От мучений подобных отвык,
Но дал слово – держи, раз мужик
(героический куплет)

Россия, Франция, Германия, Швейцария. Твою ж дивизию. А в книжке-то ничего обличительного. Напротив, согревающее. Чего ж они так слетелись-то без гулага? Оказалось, было на что.

Предмёрзлый слякотный Свердловск. Город-кишка. Но книжка совсем не об этом. Вернее, об этом, но с совершенно иным вектором восприятия. Не было бы жижи, не случилось бы и романа. Романа весьма достойного. Достойного, как минимум, прочтения. Верьте мне, люди.

Мистика, замешанная на мелкой бытовой моторике вязкого простудного существования в таком же вязком простудном пространстве, но без каких-либо политических выкриков. Скорее даже, ностальгического свойства.

Когда и мороз не мороз, а слякоть; и снег грязный уже в падении, и лужи, полные ледяной каши. Гнилая изводящая мерзость, а на соплеточащем носу Новый год. Нежданная оттепель, будь она неладна. Климат такой, но никак не режим.

И вот изморозью этой, больной, пегой, пользуется сочинитель, как палитрой, в которой сто пятьдесят оттенков серого, и бесконечно рад неописуемому своему богатству. Ибо график он монохромный. Книга, короче, весьма и весьма ладная, проседающая, конечно, в отдельных своих составляющих, возможно, в главной, но бесподобная во всех прочих. Кружевоплетение. Из тех, что остаются в памяти яркими вспышками.

Но, разумеется, на любителя, ибо слог не прост, а затейлив. Не «мама мыла раму». Поток не то, что сознания, но беспрерывно вываливающегося на читателя зябкого бытийного дискомфорта, к которому тот быстро привыкает и начинает получать удовольствие, ибо озноб и беззащитность эта засасывает и не отпускает.

Экранизатору, однако, непогоды и общей бесхозяйственности показалось мало. Оживился, глазёнки забегали, и давай бичевать язвы. Парку подбавил, а парилку запер. Получилась вакханалия, фарс, зловещая буффонада. Чёрная трагикомедия трэш.
Торжество инфернального ужаса и бодрой безысходности под широкий спектр заунывных неформальных завываний, от Летова до Дорна.

И все, понимаешь, отметились, и Колокольников, и Хаматова, и космонавт Пересильд, и Трибунцев, даже Коляде, коего люблю нежно, за первую и единственную свою публикацию в толстом журнале, где был он тогда главредом, место нашлось. Там, похоже, мелькает ещё множество персонажей регионального значения, широко известных в узких контркультурных кругах.

Безусловно, всё можно списать на гиперболу, дескать, фантасмагория на то и фантасмагория. Жанр такой, и ничего вы не понимаете. Но то нам. Фильм же очевидно на вынос, фестивальный. Там-то примут зрелище за чистую монету.

Разумеется, экранизация только тогда и имеет смысл, когда таковой не является. Однако самостоятельности, принципиальной отличности от сочинения Сальникова лента, увы, не содержит, так и оставшись при романе, без коего теряет силу; дивиантным его передразниванием, ёрнической пародией, на манер какого-нибудь «Даун Хауса» в соотнесении с «Идиотом».

С другой стороны, многое, если не всё, зависит, с какой колокольни на ленту смотреть. Если искать в ней намеренный пасквиль, его без труда можно найти. Если полагать, что сверхзадачей картины стал показ страны в неприглядном её виде на потребу публике всем известной категории, то это будет правдой.
Если же принять, что постановщик, как к нему ни относись, аполитичен, и ставил перед собой задачи исключительно эстетского свойства, то правдой можно считать и это. Особенно если выключить фильму минут на пять раньше её реального физического завершения.

Короче, при желании в зрелище отыскать можно что угодно, в том числе и похвальное, к примеру, откровенную отсылку в одном из эпизодов к шедевру Марко Феррери «Дилинджер мёртв».

Не исключено, обвинения в очернительстве в определённой степени исходят от непонимания Серебренниковым принципиального отличия условности литературной от условности кинематографической. Текст требует радикальной переработки прежде чем стать сценарием. Азбучная истина. Переработка же эта, намеренно или по недоумию, произведена не была. Вернее, сценаристом значится сам Серебренников, что одно и то же.

Хрестоматийный пример – гипотетическая экранизация пушкинского Гробовщика, превращаемого при буквальном перенесении на экран из лёгкой французской шутки в тяжёлый зомби-экшн.
В нашем случае ажурная словесная вязь оборачивается злобным пасквилем и слёзной жалобой на физическую непереносимость среды обитания.

Впрочем, осознанно очернять фигурант тоже известный охотник (см. хотя бы его «Юрьев день»), посему предполагаю гремучую смесь вредительства с непрофессионализмом. Чего в ней больше, первого или второго – каждый решает сам.

Второй момент неприятия: шапито безбожно затянуто. Полутора часов хватило бы с лихвой, владей факир прикладной магией.

Третья беда в том, что картина самостоятельно ходить не умеет, оттого и кажется не читавшим романа Сальникова: одним – полной абракадаброй; другим, восторженным, – ребусом, который нужно разгадывать и в котором непременно что-то такое зашито.

И, наконец, главное. Творение Серебренникова всё ж таки не фантазия на тему, и не текст как повод, а претензия именно на экранизацию, о принципиальной бессмысленности которой я говорил чуть выше. Но охота пуще неволи, а назвался груздем – полезай в кузов.

Книга о том, что вышнее ближе, чем кажется, что неразрывно вплетено оно в ткань повседневности, и само растительное бытие наше имеет совершенно иной, недоступный смертному смысл. О том, что постылая рутина, в которой мы увязаем, не более чем декорация, театральный задник для невидимого нам великого и ужасного спектакля.
Мы же всю жизнь балансируем на краю преисподней, даже не подозревая об этом.
Да и живём лишь по вышнему недосмотру, ибо Бог давно нас оставил, а дьяволу, к счастью, пока не до нас, ибо занят он до поры семейными своими дрязгами. Да и дьявол-то не особо дьявол, так, квёлый выморочный, не библейского наполнения даже, а греческого. Начальник царства мёртвых – Аид. Он-то нас и караулит. Сибарит и халтурщик. Дай бог ему лени.

В общем, начали мы во здравие, кончили за упокой. Концовка и вправду стыдная. Совсем. И ясно становится, что на дух не выносит креативная компашка ландшафт за нашими окнами да и нас с вами в придачу. Аж трясёт её. А нам с вами до борозды. Знай себе, водочку трескаем.
Зато, голую Пересильд показали во всех ракурсах. И на том спасибо.

Узники страны призраков (Prisoners of the Ghostland), Сион Соно, 2021, США

Попытка абсурдистской дистопической притчи крепости трэш. Костюмированный постмодернизм с нарочитым уклоном в Тарантино, сиречь постмодерн двойной перегонки, замешанный на жёстких комиксах, спагетти-вестернах, культовых голливудских поделках, восточных единоборствах и опусах Миядзаки, откуда, собственно, и позаимствовано название. Всему тут нашлось место, даже «Списку Шиндлера».

Многозначительные блуждания с клюквенно-кровавым привкусом по территории, напоминающей декорации сиквелов Безумного Макса и населённой в основном экспрессивными японскими крикунами. Короче говоря, независимое кино.

Представление старательной визуальной выделки, но натужное, за версту отдающее драмкружком. Возможно оттого, что очевидно японское, с характерной трудно переносимой спецификой – голосовой, мимической, пластической, игровой, далее везде.

Притом с Ником Кейджем в главной роли и ещё несколькими знаковыми белыми на ключевых местах. Давно уже ходят слухи, что Кейдж потихоньку вываливается из обоймы, оттого и мелькает в малобюджетной самодеятельности и нонконформистской дребедени.

А ещё, кажется, это актуальное иносказание. Актуальное, в основном, для японцев. Кажется даже, антиамериканское. Не исключено, с острым политическим подтекстом. Дескать, гоу хоум. Дохлый бегемот, мы тебя не боимся. Но на все сто процентов не поручусь.

Эпигонство, как равноправная форма существования

Простой люд, как правило (исключения – по пальцам руки), предпочитает адаптированные сериалы, переснятые в привычных декорациях, с привычными лицами, на привычном, то есть родном люду, языке. Для него, люда, сериалы, собственно и адаптируются. К месту, мыслям, кругозору, вкусам, интонациям, языку, мимике – далее везде.

Незатейливой аудитории противостоит публика продвинутая. Тонкие ценители попкорна предпочитают оригинальные версии вторичным поделкам, ибо только так и можно оценить авторский замысел. А любой пересказ – для незатейливых и ленивых умом. Тем более, у нас тут такого напереснимают, что хоть стой хоть падай. Кое-кто из особо восторженных считает даже, что по аутентичным сериалам можно судить о реальном житье-бытье обитателей вожделенной заграницы.

Есть ещё третья ступень духовного совершенствования. Это когда непременно на языке оригинала. С титрами, а то и без оных. Тут и сам в лаптях не зайдёшь. Боязно. Посмотрят на тебя, чумазого, так холодно и высокомерно, что ей богу лучше б сразу с лестницы спустили.

Как бы то ни было, переделывают чужое кино на свой лад чаще всего и вправду для зрителя массового, невзыскательного, а само адаптируемое кино, как правило, сугубо коммерческое. Отрицать это бессмысленно.

Однако столь же распространённое мнение о посредственной выделке кинематографической адаптации: дескать, копия всегда хуже оригинала – во многом спорно. В кавычки тут приходится брать решительно всё. Ибо это не всегда копия, она не всегда хуже, да и сам оригинал далеко не всегда является оригиналом.

Взявшись переснять что-нибудь по лицензии, можно ведь это что-нибудь и улучшить. Это первое, что приходит на ум. Особенно если исходная поделка оставляет желать. Очароваться корневой мыслью и вложиться по самые помидоры: нанять более умелых актёров, художников, операторов, композиторов, и прочая, и прочая.

Или, скажем, решить приобретённую за кордоном историю в принципиально ином стиле, скажем, сделать из проходного полицейского детектива нуар, новую волну, психоделику, медитативную живопись и т.п. При той же фабуле и даже диалогах.

А можно, просто, выдернуть из оригинала стержневую идею и от души потом в неё поиграть. Вязкий и стильный, болезненный и живописный «Метод» – наглядный пример подобного рода трансформации. Особливо первый сезон.

Наконец, можно взглянуть на исходник сквозь призму постмодерна. Первое, что приходит в голову – бесподобная титовская интерпретация «Тётки Чарлея», о которой что-то такое в своё время даже писал.

Короче говоря, возможны варианты, некоторые из которых вполне успешно реализуются. В конце концов, хрестоматийный пример оригинала и ремейка, считающихся нетленной и равноценной классикой: «Семь самураев» и «Великолепная семёрка». Оба не особо мне интересны, но то – сугубо мои трудности. Частенько иду не в ногу. Спотыкаюсь.

Так что предвзятое отношение к ремейкам и адаптациям – не более чем пустая заносчивость, ибо каждый случай индивидуален.

Да и сам, что греха таить, за редкими исключениями предпочитаю заморским первоисточникам русские адаптации, ибо плоть от плоти сын своего народа. По простецким пристрастиям – уж точно.