December 18th, 2013

Ужас невинности

«Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро

Не покидает ощущение, что в оригинале это хорошо написано. Пора уже переходить исключительно на отечественную прозу. Между написанным по-русски и на русский переведённым дистанция огромного размера.
То ли я сделался привередлив, то ли мастерство перевода в пару последних десятилетий сделало всем нам ручкой.
И вообще, почему существуют поэты-переводчики, а прозаики-переводчики, как категория, отсутствуют?
Тут же и перевод по нынешним временам вполне приличный раз оставляет послевкусие хорошо выписанного оригинала. Хотя, может, оригинал и не ахти. Тяжеловесен, чересчур обстоятелен, достаточно беден и по-школярски правилен в построении предложений.
Как бы то ни было, о языке и стиле судить не берусь. Поначалу заставлял себя, потом втянулся.

Книжка из той категории, когда нельзя пересказывать сюжет – неинтересно будет.

Формально она – альтернатива, причём частичная. Это когда в бескрайнем и постылом реализме меняется всего одна составляющая. Разумеется, в ирреальном направлении. Чем-то похоже на неэвклидову геометрию, где на место одной из аксиом произвольно подсовывается другая, но всё равно всё остаётся таким же логически безупречным, внутренне непротиворечивым, только вот одна незадача – совершенно сюрреалистичным.
Рассматриваемое нами повествование – не альтернативное будущее, это альтернативное настоящее, а точнее, недавнее, чуть подправленное прошлое. И та самая странная аксиома относится по большей части к нравственности. То есть не аксиома это, а заповедь.
Всего одна мутировавшая заповедь.

Причём заповедь эта и вправду мутировала в нашей с вами реальности, но пока ещё не оформилась окончательно, не обрела, как в романе, чётких социальных и юридических контуров.

Всего одна аксиома, а уже понимаешь, что рассудочное знание таковым не является и ничего не значит без переживания. Без переживания знание слепо и глухо. А способность к переживанию можно купировать воспитанием обратного, вернее, недовоспитанием. А тут ещё и обыденность ужаса, его спокойное формальное осознание героями повествования и их эмоциональная к нему глухота, намеренно инкубированная в жертвах.

Понимаешь главное: система нравственных ориентиров, по мнению автора, никак не определяется культурой, якобы их содержащей. Знание и понимание её артефактов, сама принадлежность к так называемой европейской цивилизации, никакого касательства к различению добра и зла не имеют. Плод с древа познания оказывается не съеден, и весь ужас невинности предстаёт в бесчеловечной своей наготе.
А ещё оказывается, наш культурный бэкграунд такой альтернативной реальности совершенно не противоречит, небо не падает на землю, на библиотечных полках стоят всё те же книжки, в кино крутят те же фильмы, только вот параллельные прямые почему-то пересекаются.
Это только бедняга Лобачевский поначалу надеялся, что система придёт в противоречие сама с собой. Ага, щас.

По сути роман являет собою почти кафкианскую притчу, сходство с одной из которых – «Врата закона» – очевидное и даже нарочитое.
В нашем случае притча исполнена в форме реальности, с необременительными бытовыми деталями – абстракция, сдобренная декоративной конкретикой, включающей чёткую привязку ко времени и месту.

Остальное как у Кафки: всех ждёт страшное, но никто не пытается улизнуть, сиречь, пользуясь аналогией с «Вратами», войти. И, опять же, как у Кафки, никто явно ничего не запрещает, герои живут собственными домыслами и вымышленными ими самими запретами, самостоятельно выстроившись в очередь на заклание. Одним словом, суицидальное саморегулирование по причине высокой самодисциплины и искреннего непонимания самой возможности неповиновения, мысль о котором им даже в голову не приходит.

А, возможно, всё много проще, и это всего лишь признание этнического японца в нелюбви к казалось бы родной для него Англии, чьи знаковые черты, вроде доведённых до логической бесчеловечности закрытых школ и пансионов, вечного сиротства по причине строгого родительского равнодушия, всегда серых небес и патологической разобщённости обитателей молчаливо-суицидального пространства, с депрессивным спокойствием ждущих своей участи и трагически не способных ей ужаснуться, заставляют и читателя ощутить тот же дискомфорт без малейшего проблеска надежды, ту же нелюбовь к Альбиону. Пусть и в форме классического английского романа.

Так я и думал, не дочитав последней полусотни страниц, которая на детективный манер всё расставила по своим местам. К великому сожалению, сделав книжку социально значимой.

Как выяснилось, автор вёл меня к сомнительной гуманности гуманизма. Достойно ли бороться за права условных животных перед их съедением, доказывая, что они тоже люди, а потом жрать? Рубить хвост собаки частями и плакать от жалости? Гнусная форма елейности всех этих рафинированных дамочек-подвижниц с их брезгливой заботой о бесконечных условных детях Руанды, умственно неполноценных сиротах и прочих угнетаемых разновидностях, столь характерная для европейской секулярной этики. Интересно, что книжку вполне можно назвать анти-атеистической, пусть об этой стороне в ней и нет ни слова.

И я согласен, я совершенно согласен с автором. Жаль только, что ларчик так просто открывается. Хотя концовка, конечно, пронзает душу.

Ну а ещё это роман о любви.