August 24th, 2014

Дмитрий Быков «Остромов, или Ученик чародея» (из цикла «Рецензии для читавших»)

Первовкусие

Употреблял долго. Воспринимаю своим покалеченным мозгом по-воробьиному – по крошке, а книжка будто нарочно толстая и сытная. Давненько не утолял я такими душевный голод. Читал бы с упоением, наверное, даже взахлёб, если б был к тому способен. Название, правда, наипошлейшее.

Слог лёгкий, но сочный, поначалу булгаковский. Из Мастера, местами из Собачьего сердца. Что, безусловно, замечательно – подражать такому надо уметь. Да и первая из череды историй, с субтильной пишбарышней и патологическим её мучителем, животным начальником, героем Гражданской, уж очень прозрачна, если не сказать, общеизвестна. А плацкартная беседа трепетного Галицкого с астральным астрономом, разве не место ей где-нибудь у Патриарших? Далее везде.

Складная пустышка (пустышка ли?), твёрдообложечная, стильная. Автор – великий компилятор и умелый чревовещатель. Глянешь – Булгаков, глянешь вновь – Агеев, присмотришься – ба! так то ж Савицкий со своей левитацией, то почему-то Вагинов, а то вдруг Остап Бендер почти дословно выстроит во фрунт союз меча и орала. И так от отрывка к отрывку. Всё на что-то похоже. Нередко и вовсе на толстовские исторические анекдоты, транслируемые нынче толстым отпрыском Иваном на «Культуре». При этом мастерства автору не занимать – всё вкусно. Оцените только: «Тёща постарела и сильно испортилась. От неё пахло мышью». А оно такое всё.

Литературная мистификация, оперирующая для правдоподобия среди прочих выдуманных реальными фактами и живыми именами, что делает её в высшей степени лукавой. В первую очередь, потому, что на наше распознавание лукавства она и рассчитана. Наша прозорливость уже учтена и играет немалую роль в ведении нас за нос. Валериан Кириенко – Максимилиан Волошин (пусть он и вправду был Кириенко), беллетрист Грэм – писатель Грин, Деденёв – Тренёв, Корабельников – Маяковский, Михаил Алексеевич – Кузьмин, Сент-Анри – де Сад, Рурег – Рерих… и так далее вплоть до совсем уж стоеросового: Двубокий – Бокий.
А проницательный читатель, не чувствуя издёвки, знай себе, узнаёт и по-детски радуется своим разгадкам, не понимая, быть может, что именно ею, детской этой радостью, и набивает вурдалак свою ненасытную утробу, играя с обормотом в постмодернистские поддавки, со змеиной усмешкою беря простака-догаду в оборот.

Впрочем, будем честны: автор с первых же строк даёт понять, что малость жуликоват. Вводное его обращение к читателю уже содержит отголоски речи Бендера перед старгородскими заговорщиками, коих, речей и дуралеев, будет в книге предостаточно. Беда лишь, что понимание приходит сразу же после стирания сей речи из читательской памяти – ну кто, скажите на милость, к середине книги будет помнить «От автора»? Впрочем, эти же советы по практической левитации можно толковать и в совершенно ином ракурсе

Тем не менее, для бесповоротно тупых сочинитель позволяет себе ещё большие очевидности в форме, к примеру, прямого упоминания некоего Остапа Ибрагимовича где-то в середине опуса.


Действующие лица

Конечно, Бендер. Он самый. Как Паниковский человеком без паспорта, Бендер уж точно писан был человеком без будущего.
Но у нашего беллетриста на сына турецко-подданного свои виды. И переквалификация его в управдомы – уже не кокетство. Разве что выше и гаже. Но главная трансформация – расчеловечивание героя.
Неужто совесть потерял, спросите вы. В новейшей версии – да. Холодная просчитанная гнида, прохвост, паркетный нелюдь, блюмкин. Но, в отличие от Остапа, с непременным условием полного леса идиотов вокруг, коими, как уже было сказано выше, и набивает вурдалак свою ненасытную утробу (личность автора просвечивает сквозь типографские чернила). В другом ландшафте новоиспечённый комбинатор перестаёт быть великим. Великий Гудвин обладает немыслимой силой исключительно в головах своей паствы и в определённой мере силой этой он паствой и вправду наделён.

Аллюзии, кстати, вполне себе евангелические, с Учителем и учениками, только вот Учитель, в этой вариации совершенно недостоин своих учеников. Посему не удивлюсь, если насчитаю остромовских адептов ровно дюжину. Или чёртову дюжину, если Галицкий в сей альтернативной вселенной назначен на роль альтернативного Иуды, Иуды наоборот.

Ко всему прочему повествователь всласть потоптался на эзотерике, теософии, антропософии, мистике, масонстве, оккультизме и прочей, не знаю как назвать, астрально-гуманитарной блевотине. Досталось даже дугинской «Конспирологии». Короче говоря, погонял мулдашевых от души, не щадя святых старцев. Оно и приятно. В связи с чем, вспомнилась прелестная книжка поляка Замаровского «Его величества пирамиды», по выходе которой мадам Блаватской и мсье Гурджиеву на том свете икнулось.

Ну и нельзя обойти вниманием светлую ангелоподобную «юнь» персонализированную трепетным лирическим героем и его столь же трепетной спутницей, вносящими в повествование ажурно-умильную нотку засахарившегося варенья. Того и гляди, слипнется. А более о них и сказать-то было бы нечего, если б не главное – трагическая трансформация некогда трепетной девушки в истинную героиню повествования, выведенную автором очень больно, без постмодернистского лукавства, на полном серьёзе. Во всяком случае, хочется на это надеяться.

Все остальные – массовка, живой реквизит эпохи, как её представляет рассказчик, маски, типажи. Кстати, стремление по ходу пьесы вводить всё больше и больше малоупотребительных, а то и совсем одноразовых действующих лиц, собирая таким образом пазл времени, вновь отсылает нас к бессмертной дилогии Ильфа и Петрова.


Погружение во тьму, только без пафоса

Декорации: развалины империи, несколько лет как снесённой и осквернённой варварами, редкие полудохлые римляне краткого периода дожития, общее одичание и посмертная деградация в преддверии ещё более жуткого финала.
Драма категории «заигрался» с летальным или почти летальным исходом. Совдепия трясиною утягивает каждого, кто думал только лишь разок сыграть с ней по маленькой. Соскочить хотел, дурилка картонная? Обратной дороги нет. Тоже мне великий комбинатор нашёлся – мелкий бес дьявола не бьёт.
Сходное у Тодоровского, в чёрной фантасмагории «Какая чудная игра» (назвать её реализмом язык не поворачивается – в истории, лёгшей в основу, не то, что о стенке, о сроке речи не было, а кончилась она и вовсе выговором).

Но автор устал уже нас предупреждать, что он отчасти понарошку. Не на деньги, на интерес. В любой момент из-за стола выйдет, и ничего не предъявишь. Он стилист. Ну и, слава богу, а то я уж разнервничался. Иносказание, так иносказание. Метафора, так метафора. Улетели, так улетели. Вернее, как раз не улетели.

Беда только, что исход предсказуем уже по прочтении трети, если не четверти. Всё знаешь наперёд, гадаешь только: улетит – не улетит. В немалой степени потому, что уже где-то читал: и фразы, и сюжетные построения, и концовки. Впрочем, повторяюсь.

А тут ещё и совсем забавная тема вплетена, знакомая по старорежимным сборникам англо-американской фантастики – из рассказа Раймонда Джоунса «Уровень шума», где озарения зависят от изначальной установки героев. Любые чудеса возможны, если в них верить. Не важно с чьей подачи, пусть даже откровенных шарлатанов. Там героя-физика лукавые военные, держа скрещенные пальцы за спиной, заставляют поверить в возможность невозможного (машинки, генерирующей антигравитацию, кстати – вот она левитация), и он таки её собирает, и она таки работает. Лестно, что и мне ведом этот рассказ. Круг пубертатного чтения был, судя по всему, схож. Время-то советское.

Не покидает ощущение, что, начиная роман, автор мыслил совсем иное. Последние сотни две-три страниц – блистательны и совершенно непохожи на предыдущие. Писаны на полном серьёзе, кровью, я бы сказал, сердца. И финал вполне богоборческий. Или это я такой наивный?

И да, жаль, что снесло таки рассуждателя на сермяжную, посконную, домотканую и кондовую антисоветчину, когда о гальванизированном трупе родины рассуждал. Вот уж можно было бы и обойтись. Вот уж совсем некрасиво, категории «это вы, поручик, к чему?». Или пассаж сей, просто, давно некуда девать, пылился в столе, мыши уже облизывались?


Послевкусие

Помимо прочего книжка ценна щедро разбросанными точными зарисовками, блестящими метафорами и авторскими размышлизмами, коим решительно всё равно в какую оболочку быть засунутыми – той самой категории «не пропадать же добру». Чтоб мыши не съели. Быть может, яркая россыпь эта и есть самое ценное в опусе.
Да вот хоть такое, оцените: «свобода хорошая вещь, пока она не посягает на мои обязанности». Можно легко приписать кому-нибудь из бессмертных. Прямо в анналы, я считаю. Если, конечно, ни у кого не стибрил.

Прекрасная ведь идея – русский роман первой половины XX века как вневременной жанр. Как направление в прозе. Чем, чёрт возьми, она хуже поэзии, где измы не умирают?
- Давненько вас не видали-с, уж не захворали ли?… Да, вот роман пишу… Каким же штилем на этот раз изволите нас порадовать?... Роман авантюрный в манере РР-ПП-ХХ. … Пишите, голубчик, скорее, мочи нет – ждём-с с нетерпением-с!
Впрочем, это уже условно века из девятнадцатого. Но мумификация стиля, вычленение его в канон – сама по себе мысль замечательная.
Так что пусть пишет голубчик. Пусть, лучше, пишет. Сочинение и вправду выше всяких похвал. Название вот только наипошлейшее…