July 2nd, 2016

Долгое прощание

фильм и книга

Прежде чем плюхнуться в экранизацию, обязал себя прочесть саму повесть, о которой знал сызмальства – Трифоновым была больна мама – но, быть может, именно поэтому, так до неё и не добрался.

Любимая мамой, дряхлая от времени книга словно ждала меня, держась из последних сил, и с облегчением развалилась сразу же по прочтении.

Сейчас так уже никто не пишет. Кажется, немного по-ученически. Небезупречно. Неидеально.
Собственно, так тогда и писали. Без характерной манеры. Вернее, в одной на всех – соцреалистической.

Но безликость эта не только трифоновская, у него-то как раз в лёгкой форме, а безликость многих, пусть и не всех. Деревенщики или какие-нибудь флуктуации вроде Юрия Казакова – не в счёт.

Стилисты остались по ту сторону войны. Редкие уцелевшие, уже старые, с кряхтением перевалившие через фронтовую перекладину, доживали свой век и послушно молчали. Или же молчали их. А новые ещё не оперились.

Нельзя, прочитав фразу или абзац, воскликнуть: «Ба! Да это Трифонов!». Страницу-другую – можно, по обрывку истории, но не по фразе, обороту, предложению. Не по слогу.

Мало того, автор ещё изредка неряшлив.

«… уже Лялька сыграла три роли в театре, но всё была недовольна, хотела уходить, то съезжалась, то разъезжалась со своим горемыкой Григорием, и уже родилась и тут же умерла единственная дочка Варенька от менингита, а вопрос о саде всё не был решён».

Дочка Варенька от менингита? Может, «…и уже родилась и тут же умерла от менингита единственная дочка Варенька…»?

Тем не менее, будь я в семидесятые умственно дееспособным, повесть меня бы очаровала. Хотя положенный в её основу мотив неумолимости течения времени, которое всё меняет до неузнаваемости, до полной потери персонажей, и делает это непрерывно, не нов даже для читателя брежневской поры. Первым, если не изменяет память, засветился Ремарк, сравнивший человеческую жизнь с набором одноактных пьес, в которых нет сквозных персонажей. Ни один из героев предыдущей пьесы не повторяется в последующей. И главный герой – не исключение. Лягушка непохожа на головастика, бабочка – на гусеницу.

В шестидесятые зачитана до дыр повесть Ежи Ставинского «В погоне за Адамом», содержащая примерно ту же мысль применительно ко вчерашним героям войны.

Тем не менее, в описании запоздалого, болезненно затянувшегося завершения одной пьесы, вязкого перетекания её в другую, реинкарнации с мучительным, по живому, разрывом и невозможностью на него решиться, первенство, судя по всему, принадлежит именно Трифонову.

Кстати, пока не забыл: будучи к стыду своему незнаком с творчеством Юрия Германа, гадаю то ли Трифонов беззастенчиво позаимствовал у него тему утраченного времени, то ли, десять с лишним лет спустя, согрешил уже сценарист Володарский, столь же бесстыдно приписав словесно-мыслительную конструкцию покойного к тому времени Трифонова ещё более покойному Герману. Во всяком случае, всем известный закадровый текст, завершающий ленту «Мой друг Иван Лапшин», интернет-поиском в сочинениях Юрия Германа не ищется.

«А город наш двигается все дальше, через Унчу. Уже и в степи громоздит дом за домом. Засыпает овраги. Сносит, возносит. Заливает асфальтом. Соседка жалуется: в часы пик улицу трудно перейти. Народу и машин - тьма. И все больше номеров трамваев. Что ни год, то новый номер. А были только первый и второй...»

Зато находится он, ну почти он, у Трифонова и завершает уже «Долгое прощание»:

«А Москва катит все дальше, через линию окружной, через овраги, поля, громоздит башни за башнями, каменные горы в миллионы горящих окон, вскрывает древние глины, вбивает туда исполинские цементные трубы, засыпает котлованы, сносит, возносит, заливает асфальтом, уничтожает без следа, и по утрам на перронах метро и на остановках автобусов народу гибель, с каждым годом все гуще…»

То ли живой ещё Трифонов у мёртвого Германа, как бы это поделикатнее… того, то ли ухватистый Володарский слямзил у почившего уже Трифонова. Последнее более вероятно, но разрешить вопрос может только найденная цитата. Впрочем, я отвлёкся.

Трифонов много менее атмосферен нежели принято его рисовать. Он проще, яснее. С глубинами, но без бездн. В нём не так много полутонов и рефлексий, пусть когда-то и казался почти Чеховым. Впрочем, свои Треплев, Тригорин и Нина Заречная в повести как раз присутствуют.

Экранизация Урсуляка старательна. С постоянной печальной музыкальной подложкой, которая по большей части и создаёт настроение картины. Но это попытка создания поэтического кино без достаточных на то оснований. Даже классическая музыка не вытягивает. Трифонов с Пастернаком, который то и дело звучит в картине, не очень-то сочетается. Скорее уж с Евтушенкой какой-нибудь. Да и выбрал бы из того же Пастернака что-нибудь незаезженное, ан нет – «Снег идёт». Пошлость.

Не стоило перегружать опус и натужными, притянутыми за уши, словно рояль к кустам, артефактами: машинописными списками того же Пастернака или, к примеру, романсом на стихи Цветаевой. Всё ж таки не школьный конкурс «Что ты знаешь о 50-х?», чтобы вываливать перед разгорячённой публикой все свои сомнительные познания. Не детский утренник.

Трифонов вообще не достаточный повод для представления времени. Он совсем не певец эпохи. Да и эпоха-то рыхлая. Её и петь скучно.

Режиссёр меж тем не унимается. Юрий Валентинович и подумать не мог, что проходной его персонаж, Александр Васильевич Агабеков, станет так подозрительно похож на Лаврентия Павловича.

Всё хотел кульминации. Она у Трифонова плохо прописана. В повести две составляющих. Одна – та самая бесповоротная трансформация персонажей, неумолимое течение времени, смена одноактных пьес, о которых писал выше, другая – тонкая ревнивая мелодрама. В ней-то и ждал выплеска. Увы.

Можно было ухватиться за протянутую писателем соломинку и обыграть отсутствие героя в пространстве – «Мы не можем выдать вам справку. – Почему? – Потому что вас нет» – развить, заменить иносказание буквальной реальностью, заставить мыкаться бледной тенью среди плотных осязаемых розовощёких персонажей на манер героя «Шестого чувства». Кино всё-таки. Но и тут – увы.

Говорил уже, экранизация напряжённо старательна. Постановщик явно робеет перед литератором, и решительно непонятно, зачем замахивался. Похоже, просто напомнить. Чтоб юная поросль не забывала, и не сгинул культовый когда-то, безмерно любимый режиссёром автор в пучине беспамятства.
Ежели так, то всё простительно, нечего и придираться. Отдача сыновнего долга – дело святое.