September 20th, 2016

Про Венечку

Услышал тут случайно маленький спич Довлатова по поводу "Москвы-Петушков", произнесённый в 1976 году на радио Свобода. Достоинства высоко оценённой им поэмы выступающий свёл лишь к трём составляющим: юмору, лаконизму и простоте письма.

При всём уважении никак не могу считать такую характеристику исчерпывающей. То ли Довлатов воспринимал литературу чересчур сюжетно, этим её ограничивая, ведь именно юмор, лаконизм и простота есть отличительные черты прозы самого Довлатова. То ли мне стоит перечитать поэму, которая живёт в памяти лет тридцать, ни разу с тех пор не обновляемая.

Ведь он именно Венечка, которому не суждено ни доехать до вожделенных Петушков, ни увидеть Кремль, ни просто вырваться с площади Курского вокзала. Его пьяненького, грязненького, свалявшегося, словно войлок, ждёт такой же грязный тёмный пропахший мочой подъезд и шило.
Какой уж тут юмор? Какой лаконизм?
Язык Венечки, напротив, кажется избыточным, вязким, перебродившим, даже пованивающим со всеми его уменьшительно-ласкательными суффиксами. "Москва-Петушки" – наслаждение прелым вокзальным сиротством, с трауром под ногтями, отёкшими физиономиями, несвязной речью и расстроенным мышлением.
Поэма точный, но не буквальный, слепок эпохи, сохранивший её несвежее дыхание, обладающее при том колоссальной притягательной силой. Это только поначалу противно, потом не оторвёшься.

(no subject)

Есть специальная категория граждан - обиженных советским общепитом, особенно в детстве, причём не общепитом даже, а вообще едой.
Это те, для кого мукой были комочки в манной каше, пенки в молоке и рыбий жир. А хотелось конфет. А конфет не давали, а давали суп или кашу. Страдальцы.
Потом из таких в советские времена вырастали особи, презирающие столовые и принципиально питающиеся только в буфетах. Вместо тарелки борща и какого-нибудь условного бефстроганова в другом конце той же залы захудалого учреждения или предприятия они гордо брали блюдце с куском варёной колбасы, горсточкой холодного горошка и чашечку эспрессо.
Супы люто ненавидели до самой смерти, любые, видимо, считая их пережитком тёмного советского прошлого.
И вообще столовская пища это не комильфо. Чувствуете ростки силиконового гламура посреди колхозного поля?

Сад

Загробная какая сцена. Ощущение потусторонней жути. Сад, Сам в белом. Явно не на Земле.
Данелия потом мелкотравчато позаимствовал в Кин-Дза-Дзе, где сам сыграл галактического отца народов всё в том же саду.
А ощутил наркотическую зависимость от Большого стиля и талантливо её обыграл Михаил Елизаров в Мультиках.

Кстати, удивительно красивое кино, Падение Берлина, каждый кадр живописен. В духе помпезного соцреализма с колоннами. Но это такой стиль, ничего плохого, как давно уже выясняется, в нём нет. Синявский называл его совершенство классицизмом. Между прочим, пользуется бешеной популярностью на Западе, коллекционеры расхватывают как горячие пирожки.
Но эта сцена - прям, жуть колумбарная, Убик Филипа Дика.