May 1st, 2017

Объятья Змея (El abrazo de la serpiente), Сиро Гера, 2015, Колумбия, Венесуэла, Аргентина

Визуально и музыкально выше всяких похвал. «Мертвец», только лучше. Монохромное, безупречно выписанное великолепие. Любой кадр в рамку и на вернисаж.

С начинкой сложнее. Понятно, что рядом с любым мертвецом сидит какая-нибудь кастанеда. Главное – насколько она мертвецом управляет. Кастанеда бывает просто попутчицей. Случайной или не очень, но попутчицей, которую с успехом можно заменить на некастанеду, а то и вовсе выкинуть с пироги.
У Джармуша его Харон – своенравный жирдяй, провожающий героя в царство мёртвых и по долгу службы несущий эзотерическую дребедень – в представленной форме совершенно необязателен. Он мог бы быть, скажем, нежной девушкой Олесей или умудрённым опытом ковбоем, и мало бы что изменилось.
Тут же голый индеец не только обязателен, но на беду зрителя декларативен, имеет ярко выраженную национально-освободительную направленность, чем откровенно утомляет. Обличительные речи прерываются только лишь астральной абракадаброй, поэтому с нетерпением ждёшь, когда же его, наконец, съест странствующий ягуар или проплывающий мимо крокодил.

Субъективно-идеалистической «мудрости» туземцев в опусе явный перебор, но именно на неё делается ставка, что при множестве неоспоримых достоинств относит картину к категории продукции для прыщавых неформалов с фенечками, дудочками и томиком Блаватской за ухом.

А жаль, начиналось-то всё более чем достойно, да и вообще сделано умело, на совесть, с глубоким пониманием объекта приложения своих усилий и неисчерпаемости альтернативного кинопространства.

Начиналось и вправду бесподобно. С погребальной или почти погребальной пироги, что по тягучей воде то ли Амазонки, то ли Укаяли, но точно Леты несёт белого несмышлёныша в страну теней. С разного рода философскими обобщениями и духовными трансформациями по пути следования. Короче говоря, всё тот же «Мертвец» только в профиль и визуально совершеннее.

Потом, казалось, проступило иное, ещё более вожделенное: иллюстрация общеупотребительного высказывания Ницше «если долго смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть на тебя». В нашем случае лучшая из бездн – сельва, и от того у с детства сельвой накрученного – гусиные мурашки. Кстати, шум сельвы, о котором столько читал, идёт фоном на протяжении всей картины, мешая разбирать речь героев.

В памяти сразу же вереница образов, от «Анаконды» Кироги, «Следов невиданных зверей» Акимушкина, книжки Фидлера до непосредственно относящихся к теме метафизически пропавших в чаще героев «В сельве нет звёзд» Годоя и самого, быть может, дивного, наркотического – «Последнего путешествия полковника Фоссета» Емцева и Парнова.
Живы ли ссылки – не проверял. С юности не перечитывал ни Годоя, ни Емцева с Парновым. Годоя же ещё и не пересматривал, благо рассказик свой он экранизировал, и экранизация эта если не шла в советском прокате, то точно была обласкана на МКФ застойных лет в качестве прогрессивной. Боюсь. Себя боюсь. Непонятно какого, тогдашнего или теперешнего. Боюсь не разочароваться даже, а потерять сладкое воспоминание о радостном трепете. Это как выяснить на старости лет, что ночь, случайно проведённая с первой школьной красавицей, была всего лишь похмельным видением.

Как бы то ни было, вторым в последовательной череде ассоциаций, связанных с лентой, всплывает копполовский «Апокалипсис нау». Там тоже роуд-муви по тропической реке со зловещими духовными перерождениями, но ощутимо проще и без погребальных колокольчиков.

Однако и это счастье оказалось недолгим. Фонтан пламенной ненависти к белому человеку, прикончив Уильяма Блейка и капитана Бенджамина Л. Уилларда, заставил разглядеть в опусе совсем уж святую простоту – «Аватар» Джеймса Кемерона с мудрыми аборигенами, деревом-матерью и общей экологической озабоченностью.
А эзотерический понос привёл зрителя всё к тому же учению дона Хуана, от которого, казалось, он так удачно увернулся ещё в самом начале.
Но, как уже отмечал, визуально и композиционно лента выше всяких похвал. Любой кадр хоть сейчас в рамку и на вернисаж.