June 1st, 2017

Путь воина (The Warrior's Way), Ли Сынму, Корея, Новая Зеландия, 2010

Декоративный сказочный вестерн с белыми актёрами, горами трупов и цистернами льющейся крови. Пиршество формы, вполне традиционной для костюмированного азиатского кинематографа, где всё, как упоительно нарисованный очаг в каморке у папы Карло.
Поделка, разумеется, сугубо коммерческая, подростковая, компьютернографическая.
Исторически же разного рода модификации вестерна получались, как правило, занятнее оригинала, за исключением разве что ДЕФА-версий.
Стильный спагетти-вестерн, помимо привлекательности длинных планов, отличала декларативная аморальность героев. Куксу-вестерн, назовём его так, развивает визуальную составляющую последнего, доводя её до абсурда, позволяя себе даже остроумно позубоскалить над идиотическими жанровыми особенностями, но, в отличие от прообраза, населяет разрисованное пространство плоскими картонными масками. Отрицательные герои тут – совершеннейшие изверги, положительные – целомудренны как Джон Уэйн.

Солярис (Solaris), 2002 год, Стивен Содерберг, США

Солярис (Solaris), 2002, Стивен Содерберг, США

По злому безрыбью перебираю сухие сети и перетряхиваю лежалые припасы.

Вариация Содерберга – адаптированный к публике «Солярис» не Лема даже, а Тарковского. Автор, безусловно, болен русской картиной, как все без исключения люди бодрой воли.
Но, увы и ах, облегчённая версия: убраны длинноты, визуальные пиршества, магические длинноплановые любования, никаких тебе охотников на снегу. Киноязык проще, музыка проще, вообще всё проще. Но с уважением, даже прямым цитированием отдельных приёмов вроде постоянной встречи поступательно движущейся камеры с одним и тем же персонажем, которого она, казалось бы, уже проехала. В конце концов, даже зануда Лем, в ту пору ещё живой, изошёл-таки желчью, точь-в-точь как тремя десятилетиями ранее на Тарковского.
Но факт есть факт: лента не что иное, как бережно написанная лекция для колхозников.

Перед каждой материализацией Хари, которую зовут почему-то Реей, зрителю показывают предваряющий её сон Криса, в котором фигурирует эта самая Хари. Чтобы понятно было механизатору, чего это она вдруг возникла.
Доктор Сарториус превратился в гордую негритянку Гордон, тоже доктора наук. Гибарян лишился своей непонятной национальности, зато фамилию и пол сберечь удалось. Снаута сократили до Сноу.

Но главное: это вообще не о том. Не о принципиальной неосуществимости контакта и глобальном одиночестве человечества, к которому оно навсегда приговорено, как у Лема.
Не горькие размышления о жути исполнения желаний, о стыде – возможно, единственном пути к спасению; не болезненно острая тоска по дому, как у Тарковского.

Тут проще, тут про любовь, безвозвратность потери из категории «с любимыми не расставайтесь», дарование второй попытки и искупление при удачном её прохождении. С дополнительно привнесённой интригой, сдобренной пошловато-высокопарным сомнением в подлинности всех нас, грешных, подлинности с прописной буквы «П», и дописанной концовкой. Нельзя же, согласитесь, оставлять финал открытым – публика не поймёт.

Американское кино вообще рассказывает истории. Европейское и азиатское тоже может рассказывать истории, но может быть и концептуально иным. Голливуд иного не хочет, он всегда рассказывает истории.
Собственно, истории рассказывают и британцы, это вообще англосаксонская черта. В заокеанском варианте особенно сильно множимая на голый коммерческий расчёт, на пристрастия и стереотипы заказывающей музыку публики, следовать коим необходимо, а формировать теоретически возможно, но исключительно лаской. Воспитание зрителя – удел внешне и внутренне несвободных сообществ, к одному из которых мы пока ещё относимся. Жаль, ненадолго.