November 4th, 2017

Перекличка, 1965, Даниил Храбровицкий

Несколько историй из разных исторических плоскостей, существующих, меж тем, параллельно и накрепко друг к другу привязанных. Потом истории оказываются независимыми, спаянными лишь общей концепцией героя. А зритель уже купился, полагая, что герой один и тот же, благо и фамилия одна. Думает, Олег Стриженов – это заматеревший Михалков, Доронина – расширившаяся Марианна Вертинская. Ан нет.

Бородины разные (Бородин – фамилия героя/ев). И выжил только последний. А первый или первые, их там может быть трое, легли где-то под Москвой или Минском.
Стучится кто-то в броню танка в 1944 году из 1942 года. Буквально. Стреляет тот же танк в 1944-м ракетой с Байконура начала шестидесятых.

Четыре сюжетных линии поначалу воспринимаются одной с ретроспекциями. То героя в скафандре из начала 60-х терзают воспоминания, то уже сочинитель даёт зрителю необходимые разъяснения, демонстрируя эпизоды боевого прошлого. Одна линия минутная – отступление 1941 года, две других полноценные: госпитальный среднеазиатский тыл с торопливой романтической историей в унизительной нищете года 42-го, и батальная – 44-го года где-то под Минском.

Практически до конца так всё и воспринимаешь – единой биографией. В финале же причинно-следственная связь рушится. Бородин-танкист перестаёт через два десятка лет быть Бординым-космонавтом так как гибнет под окаянным Минском, а в космическое будущее переходит лишь периферийный персонаж – генерал в исполнении Меркурьева. Мало ли в России Бородиных, как бы предвосхищает автор одну крылатую реплику. А мы уж губу раскатали.
Да и оставшиеся два Бородина, пусть и в исполнении общего, одного на троих, безусого ещё Михалкова, сомнительны по части их, Бородиных, тождественности. И сомнения эти совершенно обоснованы. Название фильма и вовсе ставит всё на свои места – это именно перекличка, перекличка героев и поколений.

Тем не менее, донесли до нас в такой причудливой форме, что Бородин и вправду един. Как Иванов. Что мы всем обязаны зарытым где-то под Москвой или Минском мальчикам. Что не будь того мальчика, не было бы и этого, вне зависимости от генеалогического их родства. Вернее, неродства.

В плане же игрищ с сюжетными линиями, герои которых формально не связаны друг с другом благо существуют в разных временных пластах, но являют собой неразрывное целое, в котором всё держится на каждом из звеньев, вспоминается разве что бульварный «Облачный атлас», но уж точно ничего из советского до 1965 года.

Это потом уже кто угодно, от Высоцкого («Наши мертвые нас не оставят в беде, Наши павшие - как часовые») с Кончаловским («Сибириада») до Соловьёва с «Чужой белой и рябым», где тоже космонавты на орбите крутятся в прямой метафизической зависимости от пацанов из пыльного Актюбинска 1946 года.

По частностям. Картина неровна в исполнении. Милее всех, на мой взгляд, среднеазиатская история, отдалённо схожая по формальным признакам с «Законным браком» Альберта Мкртчана. Правда, неотёсанный паренек стараниями Никитки вышел чересчур натужным.

В ленте отметилось множество известных актёров. Помимо перечисленных: Кашпур, Стеблов, Санаев. Космическая линия кажется первым эскизом к «Укрощению огня», а сама лента пристрелкой к особому большому стилю, за который почти никто, кроме Храбровицкого, не брался, благо он и был его изобретателем, – стилю поэтического соцреализма.

Давно говорил о недооценённости постановщика. «Укрощение огня» в памяти у всех взрослых, но как-то вяло, как само собой разумеющийся напыщенный и высокопарный продукт эпохи. А ведь Храбровицкий это особый, блистательный и чрезвычайно стильный жанр, который все как-то проглядели.

Картина, кстати, на Таджикфильме сделана, чему после недавнего ознакомления с узбекфильмовскими «Влюблёнными» ничуть не удивился.

Поджилки

Беспрерывно из года в год идут сериалы об ужасах проклятого советского прошлого. Самых разных его периодов, но особенно концентрируются на эпохе бархатного авторитаризма, то есть так называемого застоя. Хоть сейчас включите телевизор и выпадет какая-нибудь "Гостиница Россия" или "Дом фарфора".
Никак не могут победить тоталитаризм в массовом народном сознании, который всё время кажется населению совсем не страшным. А они новый сериал запузыривают, а народ всё никак не проникается.
К красному дню календаря застой, конечно, отпускает. Все силы бросают на контрреволюционную пропаганду. Троцкий там какой-нибудь или Парвус.
Пройдёт годовщина революции, и опять все силы на развенчание застоя. Очередная Фурцева или Зыкина.
А вы говорите, красно-имперский ренессанс. Они ж в поте лица красных вешают, кажный божий день лет тридцать уже. Страху, меж тем, меньше не становится. Спят в холодном поту.

(no subject)

Профессор, бывший когда-то нищим мальчуганом в промозглом краю и обосновавшийся под конец жизни в идиллическом заморском местечке на берегу тёплого моря, прикупив там домик, искренне желая постылой стране своей такой же участи, никак не мог понять, что, родись он сам на том же самом берегу, в том же блаженном, белёном и черепичном, местечке, никогда не стал бы профессором, а латал бы рыбацкую сеть да читал бы по складам, если бы вообще читал...