February 8th, 2019

Юрский

Юрский был постмодернистским актёром. Если хотите, брехтовским. Не сливался с героем, которого играл. Не говорил по-станиславски герою «я». Герой для него всегда был «он».

Не я – Чацкий, а я изображаю Чацкого, оставаясь при этом самим собой. И зритель видел на сцене не Чацкого, а Юрского, показывающего Чацкого.
- А ещё он делает и говорит вот так, – оповещал Юрский аудиторию, демонстрируя, как и что делает и говорит исполняемый им персонаж. При этом не только не образуя с ним единого целого, но даже не стремясь к этому. Напротив, сохраняя непробиваемую дистанцию.

Точно так же читал он и тексты. Отстранённо от самих текстов. Любуясь ими издалека. Проговаривая их, будто обучая неведомого подмастерья, который, умудренный наукой мастера, растворится в герое уже по-настоящему и сыграет, наконец, как должно – с полным перевоплощением, с потерей себя. Он, но не инструктирующий его Юрский.

А зритель представлял себе этого самого ученика, чтеца или актёра, понимая из наставлений Юрского, как тот должен прочесть или сыграть. И искренне восторгался игрой этого воображаемого лицедея, лирического героя Юрского, но не самим Юрским.

Поэтому швейцеровский «Золотой телёнок» стал для Юрского великим подарком, ибо был он чистым постмодернизмом с совершенно бесстыдным перемигиванием героев через экран непосредственно со зрителем, прямым сравнением устами Паниковского Бендера с Ильфом и Петровым и вообще кавалькадой ребячеств и постоянных намёков на чрезвычайно условный характер всего представления.
Тут Юрский и развернулся, с удовольствием, на пальцах показав почтенной публике, как Юрский играет Бендера. Вернее, как он сыграл бы Бендера, если бы ему поручили такую роль.

Он ведь один у нас такой был – стихийный постмодернист. Всегда исполненный глубокого понимания того, что в данный момент играет, и способный заразить этим пониманием зрителя. При этом актёр Юрский принципиально неорганичен. Особая порода.