March 3rd, 2019

Дикая груша (Ahlat Ağacı), Нури Бильге Джейлан, 2018, Турция, Болгария, Франция, Германия, Швеция

Ближе к середине автор устами героя проговаривается, что достойное сочинение, мета-роман, как он его называет, может и не содержать сквозной идеи, объединительной скрепляющей концепции, морали, формулируемой одной фразой.
Краткий же пересказ мета-романа это и есть сам мета-роман, и автор хотел сказать именно то, что сказал, не имея в виду ничего большего, меньшего или иного.

Такой подход ставит жирный крест на любой рецензии или критическом разборе, на любом толковании. Хрестоматийный пример подобного – 8½.

Автор, однако, немного лукавит, и кое-то сказать всё-таки можно.

Перед нами картина общего распада, регресса, замерзания, отката, явленная через осенние и предзимние блуждания институтского выпускника, выучившегося на учителя, в стране, где учителя и вообще так называемая трудовая и не очень интеллигенция чувствует себя чужеродной субстанцией.

Никому не нужных учителей массово отправляют на восток страны, как у нас отправляли бы в Сибирь или на Целину. Учителя что есть силы топорщатся и за Можай не хотят. Но мест нет, свободные вакансии только для полицейских, приятель героя – выпускник литинститута так и сделал. Разгоняет теперь демонстрации. Что несколько прямолинейно, я бы сказал, даже, в лоб, символизирует состояние дел в теперешней почвеннической Турции Эрдогана с откатом к корням, селянству и Корану, тихо и медленно отторгающей не приносящих конкретной вещественной пользы высоколобых.

Повествование навеяно и тугим экономическим кризисом. Холодными временами назвал однажды подобное Кристиан Гейслер. Тут же два в одном: с каждым днём всё не только голоднее, но ещё и архаичнее.

Помимо ползучего упадка окружающего пространства, это и о потерявшихся в нём людях, не ищущих даже троп, просто заблудившихся, так и бредущих без цели, словно в тумане.

Герой с лицом, не выражающим ничего, помимо тупости и брезгливого неудовольствия, выбран таким, скорее всего, не случайно, ибо он всё ещё подросток. Мимическая гамма передаётся эффектом Кулешова. Возможно, он и не актёр вовсе, а просто натурщик. Такого и искали.
Его глазами до поры мы и смотрим на мир.

А потом он взрослеет. Приходит из армии уже не подростком. Расстаётся с юношеской нетерпимостью, бинарностью восприятия. Начинает многое понимать. Сходится с презираемым доселе отцом, тоже школьным учителем.

Финальная метафора плакатно экзистенциальна. Честно говоря, надеялся на что-то более тонкое и не такое прямолинейное. Сын Сизифа берётся за дело отца, когда у того иссякли силы и вера. Вспоминается: «выпьем за успех нашего безнадёжного дела», причём в том самом, прямом, диссидентском его понимании. Благородное служение вышнему и светлому там, где вышнее это решительно никому не нужно.

Невзирая на мерзость запустения, зовёт Бориска Моторин Андрея Рублёва идти по белу свету иконы писать и колокола лить. Валентина из «Прошлым летом в Чулимске», несмотря ни на что, продолжает чинить калитку, а полная бесперспективность этого занятия и удары судьбы только придают ей сил.

Что ж, вполне очевидный, понятный, как сказали бы сейчас, месседж. В той же Турции интеллигенция и вовсе взахлёб смотрит – ловит ещё и неведомые нам крамольные намёки, которые по ленте, разумеется, рассыпаны. Мы же воспринимаем их ненужными длиннотами, как, скажем, не в меру затянувшийся диспут ни-о-чём двух молодых имамов в одном из эпизодов.

Лента изобретательна по форме: совершенно реалистичное на первый взгляд повествование сдобрено ирреальными пряностями – снами, видениями, мороками с размытостью границ между ними и явью, в результате – неуверенностью в достоверности того или иного эпизода, а то и всего происходящего в целом.
О визуальной же безупречности говорить излишне. Тут всё как всегда, с каждым годом только лучше. Музыкальная живопись.

Джейлан, возможно, единственный истинный преемник и продолжатель Тарковского, ближе всего подошедший к небожителю путём мучительно долгих механических упражнений. Об этом, кстати, герой проговаривается в том же рассуждении о мега-романе, признаваясь, что искру божью высекал исключительно старанием. Возможно, кокетничал, но, без всякого сомнения, высек.