March 24th, 2019

Опосредованно, Алексей Сальников

И снова всё второпях: «втерались» вместо «втирались», или не опечатка даже, а суржик какой-то, не по недосмотру ведь: «горе за умерших» в значении «скорбь по умершим», не говоря уже о кочующем из опуса в опус «садят».

Торопыга меж тем задался целью каждый раз писать новым слогом, намеренно не вырабатывая узнаваемого почерка. На сей раз приятно удивил вкраплениями словесных редкостей, вроде глагола «ставиться» в значении «замирать», «отключаться» в отношении человека (напрямую-то ставиться = замерзать, твердеть, студенеть, к примеру, «река стала» и «река ставится», когда ещё не совсем). Глагол, впрочем, кажется какой-то региональной диковиной.

Характерен лишь общий для трёх романов, авторский стиль обращения с реальностью. Она у него чуть изменённая, расстроенная, как «питьевая вода исправленная» в рецептуре водки, или же у музыкальных авангардистов есть такой термин – «подготовленное фортепьяно».
Приём не нов, нобелиат Исигуро по большому счёту именно им, в «Не отпускай меня», и прославился.

Это исключительно про искусство. О магической силе искусства вообще и о наркотическом опьянении от настоящей поэзии в частности. «Тарковский – это ведь наркомания чистой воды», – замечает автор устами своего персонажа. Неистово подпишусь. Она и есть. Сам многие годы сижу на игле.
Любое истинное искусство есть наркомания чистой воды.

Сочинение явно перекликается с «Библиотекарем» Елизарова, и да, тоже роман-гипербола. И да, хвалебная ода самодостаточности формы, форме ради формы. Формализму.

О том, что правильная форма, вернее, любое истинное искусство, искусство с большой буквы, содержит элементы условного НЛП, а содержание не более чем предлог для существования формы, для донесения этих изменяющих сознание элементов.
И нет никакого единства формы и содержания. Есть только форма. Или же её нет. Но в этом случае т.н. содержание теряет какой-либо смысл. Как локомотив без состава.

Безусловно, вагоны без паровоза не двинутся, но назначение паровоза сугубо служебное, утилитарное, он – необходимая обуза. Как жир в молоке. Понятно, что без него груз доставлен не будет, и да, выходит, что и сам он есть часть груза, ибо везёт среди прочего и самого себя. Но не его ждут на другом конце пути, а то, что он за собой тянет.

Это чем-то похоже на понимание Торы, которая по убеждению каббалистов не более чем шифрограмма, упаковка, формат для запрятанного в ней и веками разгадываемого истинного содержимого.
Разумеется, без рассказа про колена иудейские и приключения древних семитов шифровка осталась бы всё той же шифровкой, но для несведущего превратилась бы в бессмысленный и неудобоваримый набор букв.
А тут: «Тетя Эльза гостила у нас Берне, Лозанне, чувствует себя хорошо, только очень скучает» - кому надо, то поймёт, кому не надо, посочувствует тёте Эльзе, чем, с точки зрения каббалистов, и занимается праздная, в основном, христианская публика, читая т.н. Ветхий Завет в переводе на свои дикарские языки с полной потерей истинного смысла, ибо большое божественное откровение запрятано в исходной композиции букв еврейского алфавита.

Волшебство поэзии в её форме. Она из тех литературных категорий, что ближе всего к музыке, а музыка – единственный вид искусства, в котором есть только форма. Поэтому любое настоящее искусство асимптотически приближается к музыке. Чистая форма – недостижимый, неосуществимый абсолют, к которому, однако, необходимо стремиться.

Озабоченный похуданием технолог может сколь угодно обезжиривать молоко, шаг за шагом приближаясь к нулевой жирности, однако молоко вообще без жира распадётся на фракции и перестанет быт молоком. Это как с достижением абсолютного нуля в лабораторной физике. Как «дыр бул щил убещур» какой-нибудь.

Третья прозаическая книга Сальникова не что иное как манифест формализма, манифест чистого искусства, волшебной поэзии, манифест по-настоящему талантливого, противостоящего серому, тому, что без искры божьей, без «прихода».
А ещё это манифест полного освобождения языка, ибо язык великий и могучий паразит, живёт сам по себе, за наш счёт существуя, нами питаясь и управляя, при этом от нас не завися. Он вообще великий искуситель.

В остальном же это просто роман, русский городской роман, «Жизнь Елены N» или «История Елены N». Манифест обитает где-то внутри романа. Кому-то интересен исключительно манифест, кому-то – неторопливая история Елены N. Они не неразрывны. Мне по вкусу и то, и другое.

Последние три главы, однако, не то, что расстроили даже, а притомили. Не слишком ли много лесбиянок на один квадратный сантиметр? И к чему вдруг тихий антисоветский надрыв, все эти ЕДР, нашисты, юнармия?
Ощущение, что сказать далее уже решительно нечего, а объём необходимо добирать, выжимая последние капли и наматывая их на кулак. Вот волнами и накрывает, причём периодически, ибо в разные места готового уже опуса вставляет сочинитель свои расширительные пространности.
И ещё. Похоже, он исписался.