April 19th, 2020

Страстной бульвар, Владимир Хотиненко, 1999, Россия

Сергея Колтакова ценю безмерно. С «Зеркала для героя» ещё. Это уже потом, заинтересовавшись, подивился ему, зелёному дебютанту, с лёгкостью переигравшему Леонида Филатова, в чём последний, царствие ему небесное, не стыдился сознаваться. Речь о «Соучастниках» Инны Туманян – ремейке 1983 года блестящей ленты Леонида Аграновича «Случай из следственной практики», вышедшей за пятнадцать лет до этого.

Strastnoj.bulvar.1999.(Rus).Kinoshniki.&.Sharereactor.ru.avi_snapshot_01.19.13_[2020.04.19_18.51.07].jpg

С Владимиром Хотиненко, напротив, отношения сложные. Кажется, ничего лучше «Зеркала для героя» он так и не снял, тихо при том бронзовея и неудержимо катясь по нисходящей.

«Страстной бульвар» привлёк именно Колтаковым, ибо двойной бенефис: мало того, что главный герой, так ещё и единоличный автор сценария.
Впрочем, что скрывать – и от безрыбья. Смотреть более катастрофически нечего, вот и скребу по сусекам.

Лента, прямо скажем, не вдохновила, показалась рыхлой, непропечённой, склеенной из плохо подогнанных ошмётков. Колтакова из неё убрать – и вовсе посыпалась бы. При том, что у него там, на подхвате, актёры первой величины.

Но история неожиданным образом зацепила, оставив ощущение упущенного второго смысла, сюжетной недосказанности. Показалось, чего-то я проглядел, прошляпил, зевнул, расслабился, и помимо явного вполне реалистического толкования есть у ленты особая мистическая начинка.
А меня мистикой только помани.
Короче, пришлось пересматривать, вникая в частности, ничего не значащие детали, ловя намёки, разгадывая ребус.

Результат расследования, он же спойлер, ниже. Кто картины не видел, но твёрдо рассчитывает её посмотреть, – не читайте.

***
Мы застаём пьяненького героя в странноватой коммунальной квартире, грязном полупритоне, Вороньей слободке, на самом дне. Казалось бы, глубже некуда. А, поди ж ты, так только казалось...

Сожителями по трёхкомнатной коммуналке оказываются изготовитель кукол, Владимир Ильин, и заполошная жена его с творческими амбициями, Нина Усатова, которая, в первых же кадрах, громко хлопнув дверью, уходит от кукольника к романтическому ухажёру-цыгану. Ясный пень, шумною толпою по Бессарабии кочевать.

Третья комната слободки всегда заперта, однако то и дело пробиваются оттуда, через замочную скважину и из-под двери, какие-то странные сполохи, чем озадачивают жильцов, правда, ненадолго – пока трезвые.

Отставленный пьющий актёр, ещё практически новенький, лет сорока, сорока с небольшим, в совсем недавнем, позднесоветском прошлом являл собою восходящую звезду экрана и сцены.
Ныне же – кочегар в котельной, где почти все такие же – бывшие, творческие, деклассированные, выброшенные за периметр не в последнюю очередь накрывшей страну изменой.

Прозябающий в выделенной ему, истопнику, коморке экс-лицедей находит вдруг в ворохе похмельной ерунды телефонную книжку из прошлой жизни.
Находку предваряет визит к пропойце говорящего ворона, тоже, как выясняется, алкоголика. Похмельный хозяин называет птицу алкогольным ангелом и крошит ему хлеб в водку. Ворон жадно сжирает тюрю, наводит шороху, заставляя хозяина разгрести немного авгиевы конюшни, в результате чего и обретается книжка с телефонами. И до поры до времени улетает обратно в форточку.

Обзвонив абонентов, а затем в буквальном смысле вырядившись Пушкиным – наклеив чудом сохранившиеся с театральной бытности бакенбарды, герой совершает обход тех, кто ещё готов его принять. Ни дать, ни взять, культовые литературные анекдоты. Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к…
В нашем случае Андрей Соловьёв (так зовут героя) переоделся Пушкиным и пришел в гости к…

Обход торжественен. По золотой осенней листве под классический музыкальный репертуар, с декламацией, к месту и не к месту, пушкинских строф. Впрочем, цитирование Пушкина начинается практически сразу, ещё женой кукольника.

Вот только публика, пусть точно так же знает Пушкина наизусть, но оставляет желать. Бывшая жена, бывшие любовницы, бывшие сокурсники… Практически все у разбитого корыта. У каждого/каждой свои тараканы. Панорама лиц и нравов периода упадка, тления, распада. Лиц всё больше гротесковых, малопривлекательных, едко выписанных. Безвременье.

Явственны страхи и самого Колтакова. Не лирического героя, а настоящего. На дворе 1999 год, в сценарии и того раньше. Спиться от невостребованности и безденежья, сгнить в кочегарке – легче лёгкого. Перспектива более чем реальная. Лучшего времени сгинуть и не придумать.

Записная книжка тем временем заканчивается. Осталось позвонить лучшему другу, художнику, с которым странным образом разошёлся по истечении прошлой жизни, но тоска по которому неизбывна.

В этот самый момент стучится сосед-кукольник. Говорит, нашёл новую даму сердца, с которой на несколько дней отчаливает к родственникам. Заодно просит взять на хранение куклы, ибо те дамочку нервируют, даже откровенно пугают, и отодрать, наконец, эти дурацкие бакенбарды, а то, ей богу, перед людьми неудобно.

Всё. Никак не оправданное логикой повествования пушкинобесие заканчивается. Ну, практически. Начинается вторая часть марлезонского балета. Зачем нужны были все эти бакенбарды – одному богу известно.

Часть вторая

Интригующая. Ради которой, собственно, дознание и затевалось. Без части первой можно было бы и вовсе обойтись, она совершенно необязательна. Сейчас сами всё увидите.

Проводив кукольника, развесившего свои куклы в его шкафу, герой звонит лучшему другу и узнаёт от его дочери, что тот днями скончался. И отклеивает, наконец, бакенбарды.

После чего видит сон, в котором приходит к нему друг его художник, утверждая, что и герой тоже теперь в зазеркалье. Герой видит и покойника, и себя самого как бы со стороны. Покойник же, будучи одетым как художник, с такой же растительностью, приобретает вдруг физиономию и голос соседа-кукольника.

Герой навещает дочь умершего художника. Дочь он знал только ребёнком, теперь это совершеннолетняя печальная девушка, как выяснилось, безответно в героя влюблённая, с детских пор ещё. Девица говорит, что от гостя пахнет ладаном, и что не понимает в жизни лишь двух вещей: картин своего отца и причины их – отца и героя – размолвки. На прощанье, ибо увидеться с героем ей больше не придётся так как не придёт он уже, дарит на память часы усопшего.

Герой заходит на вокзал выпить. Слушает ход завещанных часов и хлопает ладонью по циферблату. Рядом как по команде материализуется субъект в первый момент кажущийся очень похожим на преставившегося художника.

Представляется проезжим сибиряком Юрой в ожидании поезда, с малолетним сыном Колей и чемоданом. Располагает к себе чрезвычайно. Соловьёв зовёт их к себе в коморку, благо поезда ждать до завтра, а он тут рядом.

Душевное сиротское застолье. Коммуналка пуста. Ребёнок спит. Соловьёв рассказывает собутыльнику о своём легендарном прошлом и пытается даже снять часы. Часы не снимаются. Хозяина развозит совершенно, крепкий на выпивку гость заботливо укладывает его спать. Обнаруживает чёрное перо, оброненное вороном-алкоголиком. С пером в руке и с многозначительной улыбкой, кажется – доброй, на устах сибиряк Юра смотрит на уснувшего хозяина, что-то такое вдруг про него понимая.

Проснувшись с квадратной головой, Соловьёв обнаруживает, что сибиряк Юра его полностью обнес, при том, что поживиться у него, собственно, и нечем. Обнесли, к счастью, только его одного, комната кукольника осталась целой. Но, увы, пропали пять кукол, что отданы были герою на сохранение.

Звук телефона. Из-за двери третьей запертой комнаты начинает пробиваться ослепительное сияние. Звонит один из адресатов телефонной книжки, некто Бергер. Тот единственный, что достиг высот и не принял героя в пору его торжественного обхода с бакенбардами. Теперь просит прощения, предлагает немедленно свидеться в Шереметьеве, откуда через пару часов улетает по какой-то надобности. Сулит будущность. Большой человек.

Окрылённый Соловьёв, не глядя, ловит мотор. Тем временем в его пустую комнату влетает ворон. До Шереметьева герой так и не доезжает, будучи выброшен из «копейки», которую так неосмотрительно поймал, и жестоко избит попутчиками-кавказцами. Ворон и сияние в квартире при том активируются и усиливаются.

Полуживой окровавленный герой бредёт сквозь ночные снега и выходит на костерок, разведённый бродягами, пекущими собранную с бесхозного поля картошку, употребляющими горячительное и ведущими философические беседы эсхатологического наполнения. Те с радостью принимают его в свою компанию.

Вместе с Соловьёвым их пятеро, как и уведённых «сибиряком» кукол. Среди бродяг имеется одна дама, ровно, как и у кукол. Даму эту исполняет всё та же Усатова. Однако хоть по отношению к вновь влившемуся она и заботлива, но героя почему-то не узнаёт. Впрочем, он её тоже.

Запертая дверь, наконец, распахивается. За ней свет и улетающее в него чёрное воронье перо.

Занавес.

Смыслы

Понятно, не чернуха это, а просто такое депрессивно-поэтическое кино. В противном случае, какой к лешему Пушкин? Впрочем, он и так не нужен, ибо только всё портит. И не только Пушкин. Говорю же, кино рыхлое, эклектичное, неумелое. При бесспорных фрагментарных достоинствах, блестящих исполнителях второго плана, хоть Гармаша того же взять, и при Колтакове.

Ленту можно воспринимать хоть и с метафорами, но вполне реалистической, просто неким обобщением о житии на Руси вообще и в смутное время в частности.

В этом случае имеем идею смены системы координат. Люмпенизации как обретения высокой христианской истины, формальной деградации, как восхождения, если не вознесения. Идею хождения в народ, в бродяги, как в квинтэссенцию этого самого народа. Идею растворения в России истинной, простите за высокий штиль.
Дескать, ничего не будет, и не надейтесь. Никогда ничего не было, вот и сейчас не будет. Научитесь жить с таким вот исходным условием, и обретёте покой, если не святость. Ведь это просто «снежок припорошил, а земля-то тёплая, ещё живая». Это уже об общей ситуации. На тот момент. Горний погребальный оптимизм.

Идея радикального болезненного опрощения с обретением вышнего, быть может, равносильного смерти, не нова. Из ближайшего по времени аналогичного вспоминается вполне антисоветская повесть Геннадия Головина «Чужая сторона», экранизированная, кстати. Актёр там центральный, Валерий Прохоров, и в «Страстном бульваре» отметился эпизодом. Ещё «Механическая сюита» Месхиева и, простите, но из песни слов не выкинешь – «Юрьев день» Серебренникова, снятый десятилетием позже. Сценаристом там Арабов подвизался.

Описанному варианту противоречит лишь отсутствие последовательного погружения во тьму или в Свет, что одно и то же. Герой должен в этом случае постепенно, шаг за шагом, спускаться по лестнице, ведущей вверх.
Мы же имеем достаточно неожиданное событие, своего рода флуктуацию, которой могло и вовсе не быть.

Но ту же ленту можно воспринимать и иначе, благо намёки и тут рассыпаны щедро.

От героя пахнет ладаном. Быть может, он и неживой вовсе. С какого-то момента. То ли с прилёта ворона, то ли со сна этого, начиная с которого он уже в зазеркалье. Недаром ведь квартира пустеет, мертвеет на глазах.
Недаром ведь сибирячок смотрит на перо и начинает что-то такое понимать. Как минимум, что унести ничейное – не грех.
А может, грохнули его уже в снегу те самые братья наши во аллахе, и костёр этот с ожившими куклами и точно так же, как и он, но чуть ранее убиенной молдаванами Усатовой – уже на том берегу. А значит, всегда будет ему там рассыпчатая картошка и водка с песнями и разговорами. И тепло будет. И небесный град Китеж.