September 5th, 2020

(no subject)

Демократия не более чем механизм передачи власти. Сугубо технический момент. Что-то типа подачи переменного или постоянного тока к лампочке. У кого он переменный, у кого постоянный, а кому-то электричество и даром не сдалось.
Нет и не может быть никаких идеалов демократии, как не может быть идеалов электротехники или ценностей кислотно-щелочного баланса. Тонкости подсчёта голосов и сам принцип избирания представителей большинством – вопрос сугубо технический. Впрочем, я повторяюсь.
Воевать за идеалы демократии, пламенно отдавать за них жизни – всё равно, что сгорать на огне за право использовать цифровой способ подачи телевизионного сигнала вместо аналогового. Или наоборот. Картинки в телевизоре оно не меняет, Малахов так и остаётся Малаховым.
Дикари же – да, способны обожествлять электробытовые приборы. На то они и карго-культуристы.
Поэтому ломать копья на тему технологии передачи телесигнала, если на экранах сплошной Малахов (или не Малахов), а к Малахову претензий нет – карнавальный идиотизм.
В который уже раз повторюсь: если экономических претензий к власти нет, а есть только политические – протестующие форменные идиоты, коих желательно брандспойтами во избежание огнемётов. Причём идиоты совершенно не пуганные девяностыми, от которых ненавистный им тиран их уберёг. Причём тиран-то, поддерживаемый большинством населения, пусть не восьмьюдесятью процентами, а положим, шестьюдесятью. И что? Нае*ал с выборами, приписав себе лишние 10-15%? Ну так за него же всё равно большинство. А власть большинства и есть демократия.
Он же меж тем, вертясь как уж на сковородке, предавая и тех и этих, лавируя и хитрожопствуя, временами совершенно по-колхозному, ибо сам кровь от крови и почва от почвы, уберегает туземцев-хомячков от волчьих прелестей что с запада, что с востока. Ибо что какой-нибудь Евросоюз, что Абрамович и Потаниным – а хомячкам всё не жить. Ибо Потанин с Абрамовичем и Дерипаской этот самый Евросоюз и есть. Только в профиль. И будет хомячок съеден в любом случае – что слева, что справа.
Посему попытка усидеть на двух стульях, интригуя и обводя обе стороны – для социально ориентированного хомячка единственная возможность если не выжить, то хотя бы оттянуть неизбежный летальный финал. Вот 26 лет и оттягивает, как умеет. Пусть по-колхозному, пусть туповато. Не бросаясь ни в объятья братского Газпрома с каким-нибудь Сечиным или Прохоровым, ни в объятья Пилсудского с Брюсселем. Только лишь делая вид что вот-вот бросится.
Ибо что Брюссель, что Москва – один двуликий анус, и кто из них сожрёт райский уголок – без разницы. Ибо и то, и другое – суть одно. А теперь уж точно сожрёт. Жаль. Последнее светлое пятнышко на карте оставалось.

(no subject)

Бабушка моя, западенская хохлушка из самых простых - Вайсловице, Хелм, Польское воеводство, не единожды делилась воспоминаниями об украинизации первых лет советской власти.
Училась она тогда по пролетарскому набору чуть ли не в Киевском политехе. Сочувствовала старорежимной профессуре, коей вполне сердобольная аудитория подсказывала дурацкие свидомные словечки, ибо излагать науки на предписанном диковатом селянском наречии имперский преподавательский состав предпенсионного возраста попросту не умел и, страшась потерять единственный источник пропитания, выглядел жалким и затравленным.

Психопатология навсегда сгинувшей жизни

При всём сходстве тогда СССР - сейчас Белоруссия, стоит помнить, что если бы не валилась тогда осязаемая населением экономика, если б не обесценивались зарплаты, а магазины полны были бы едой и шмотками, возможно никакой катастрофы бы и не произошло. Благо политику вполне себе отпустили, толстые журналы читали и все вокруг гулагнулись по самые помидоры. Но увы, магазины опустели, и шарахнуло.

В Белоруссии вот шарахнуло при полных витринах и занятости. И это страшнее.

В остальном же всё очень похоже на перестройку. В связи с чем и повторяю обрывки мусора, осевшего в голове в том окаянном году.

***

Выпускные институтские годы пришлись на перестройку. Первым и, так вышло, последним трудовым по специальности стал перегодок 1990-1991.

Ящик, в котором предстояло работать, мы начали осваивать года за два до выпуска. Познавательные экскурсии, обычная и преддипломная практики, непосредственно диплом – всё это года чуть ли не с 1988-го.
Кстати, воспоминания о самой первой практике поразительным образом совпали с пелевинским «Принцем Госплана», который давно уже видится наиболее точным отражением годичного примерно затишья, предварявшего армагеддон.

Ящик отстраивал тогда себе новый просторный корпус, который оживал постепенно, частями, будучи по сути недостроенным. В одном из таких функционирующих посреди стройплощадки закоулков мы и бездельничали.

И не одни мы. Коллектив оборонного института вместо работы пламенел идеями и, затаив дыхание, внимал радиоприёмникам, транслировавшим многочасовые филиппики первого съезда народных депутатов.

В пламенном неприятии преступного режима ИТР в гармоническом единстве сливались с работягами опытного производства. Помнится, в первый раз явившись в цех для прохождения производственной практики, мы застали мастера Уголькова то ли за написанием транспарантов, то ли за распределением ролей на очередном митинге, куда он планировал идти всем цеховым коллективом. Было явно не до работы, и не до нас. Осознав это, мы начали исчезать, а то и вовсе не являться, что оставалось на режимном предприятии без каких-либо последствий. Было не до того – через цеховые матюгальники фоном, без перерыва громыхал всё тот же съезд народных депутатов.

Затем, на второй части преддиплома, оказавшись уже среди конторских, мы слушали всё тот же съезд теперь уже под восторженные ахи и злобное шипение у кульманов. Злоба выливалась на партократов и прочих перестройкиных врагов, а также на миловидную, тихую и приветливую тетёньку Надю, единственную в комнате партийную да ещё и парторга.

Всем им, за исключением чудовищно страшной и ещё более глупой девицы, которую сердобольный парторг искренне жалела, и сравнительно молодого ещё, но лысеющего хлыща, было от сорока с лишним до полтинника с копейками. И все, кроме затравленной партийной, горели. Особенно усердствовал краснолицый громкий мужчина по фамилии Полюта, признававшийся в любви к Травкину, коего сравнивал с Василием Тёркиным, и бросавший молнии в адрес кровавых партократов, особенно в директора ящика, в котором получал нищенскую, как ему тогда казалось, зарплату.

В июне 1990-го мы защитили дипломы. Мой фиктивный диплом (в пояснительную записку для толщины вложил немало листов с ничего не значащими каракулями, справедливо полагая, что читать его всё равно не будут) был взят начальником отдела за основу для будущей сверхсекретной отдельской разработки.

Потом было ещё почти полгода работы из обязательных трёх по распределению. Всё начало сыпаться ещё в самом начале 1991-го, и под первую волну сокращений мы с охотой, а в глазах коллектива самоотверженно, подставили себя сами. Увольнения нам как-то, обойдя все нормы, подписали, а потом с благодарной слезой жали руки.

Да и какой к чёрту из меня инженер? До сих пор рад, что никому не дал возможности себя раскусить, а потом вывалять в дёгте и перьях.
Советское высшее образование и вправду было хорошим, но лишь для тех, кто хотел, любил и умел учиться. Оно предоставляло возможность природным инженерам. Я же был, увы, не из таких. Мне всего лишь не хотелось в армию.

Но это так, к слову, и рассказ совсем не о том. А о сорока-пятидесятилетней технической интеллигенции начала 90-х, уверенной в своей безусловной ценности для антисоветского режима, всеми фибрами готовой уже зажить новой жизнью, восторженно ждущей признания и зарплат как на Западе.
Первые, самые робкие «подвижки» по части оборонки случились лет через пятнадцать после приснопамятного съезда народных депутатов, когда воодушевлённым работникам кульмана и логарифмической линейки давно перевалило за пенсию. Впрочем, вымерли они раньше, гораздо раньше.

Года через три-четыре после описанных событий остановила на улице женщина средних лет. Оказалось, из того самого, почти развалившегося уже ящика. Меня она почему-то помнила, я её - увы, нет. Робко поинтересовалась, имею ли на примете хоть какой-нибудь для неё заработок. Без слёз и разговоров о нищете. Просто спросила. Глаза как у собаки.
А я ничем ей не смог. Да и не старался. Сам на полумели, но молод. Она, видимо, полагала, что у молодых в новом пространстве всё иначе. Оно и было иначе. По молодости. Она же тихо надеялась на чудо. Я оказался ещё и толстокожим, вежливо, но быстро завершив разговор и столь же быстро позабыв о встрече.

2017