Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Category:

Часть 3. Молодые львы

Здоровяком-зомби  можно быть с рождения, периодически наполняя кентервильский замок молодецким загробным посвистом и втыкая булавки в чучело врага. Можно воспринимать эту мистическую ипостась и как саморазрушительное стихийное бедствие, пытаясь всеми правдами и неправдами «откосить» от призыва в демоны.
 Последнему, вынужденному варианту бесчувствия посвятил свой роман «Возвращение» Эрих Мария Ремарк.
Знал бы читатель, какую муку приходится испытывать автору этих записок: хвалить-то роман почти не за что, а столь вожделенный критический разбор с пристрастием никак не вписывается в генеральную линию повествования. Можно лишь вскользь лягнуть, да и то чуть-чуть.
Хотя то, что хвалить не за что, - это сгоряча. Есть за что. 
В этой диковинной и чудовищной исповеди стилистическое безобразие и дешевая патетика удивительным образом сочетаются с пронзительной безысходностью. Ремарк был первым, кто написал о том, что война делает с человеком в психологическом плане. Попытки изобразить войну, как она есть, предпринимались и раньше (первым был видимо Гаршин с «Четырьмя днями»), но показать крепкого, розовощекого мертвеца, с войны приходящего, не решался никто.
Вторым, но несравненно более одаренным иллюстратором бесчувствия фронтовых репатриантов стал Хемингуэй в рассказе «Дома» (седьмая глава  книги «В наше время»). 
То, что в рассказе – неудивительно. Не так уж много было талантливых новеллистов, Хемингуэй - один из самых ярких. За блистательные рассказы ему можно простить все, даже его романы*.
Калеки Хемингуэя, в отличие от постоянно резонерствующих героев Ремарка, немногословны. А уж о Главном и вовсе молчат. Говорят обычно на хозяйственно-бытовые темы и все больше междометиями. Красноречивая немота в итоге становится полной (глава «На большой реке»).
Но, не стоит списывать тишину в эфире на болезненную мужественность автора. Конечно, настоящий ковбой говорит мало, но дело все-таки не в этом, точнее не только в этом. Проза у Хемингуэя работает по принципу шарады – можно использовать все слова, кроме загаданного. Все ясно, хотя формально не сказано ничего.
Ремарк вот тоже романтик, а болтлив. Может, в интимной жизни все получалось. Впрочем, повышенная летальность героинь говорит скорее об обратном.
В отличие от традиционных демонов-атрофиков, описанных в предыдущих главах, сумрачные полупрозрачные фигуры послевоенного ландшафта способны вновь обрести утерянную плоть. Но, попасть в волшебную страну Эльдорадо, чудесные реки которой полны глубиной чувств, можно только снова вернувшись в окопы. В действительности или в воспоминаниях. Ситуация чем-то походит на ту, в которую попадает быстро извлеченный со дна моря водолаз, не имеющий возможности отсидеться потом в барокамере. Такой страдалец-кессонник  может стать кратковременно полноценным только на глубине, причем, именно на той глубине, с которой его когда-то экстренно подняли.
             Данная глава не очень укладывается в общую канву и является, скорее, лирическим отступлением. Озабоченные войной ветераны – вовсе не бездушные привидения. От каленого железа зрачки ведь все равно расширяются, как у Камо.
Но, хоть своих детей и много, отвергать пасынков - грех.


* - Всякий читавший «Прощай оружие!» непременно отметит разительное его сходство с романами Ремарка. Сходство во всем: от стилистической беспомощности до трагической развязки («от забора и до обеда» – простите,  не удержался. М.Д.)
Tags: атрофия чувств
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments