Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

О высоком

Новогодний гусь заставил вспомнить чеховскую Скучную историю. Ничего личного, боже упаси. Напротив, исключительно внешние, внедомашние наблюдения за далекими от меня сферами бесконечно чужого существования, о котором знаю по большей части из так называемых светских хроник и редких, одновременно удручающих и забавляющих меня, деловых контактов с реинкарнациями чеховских персонажей, которые в неисчислимом множестве обитают теперь в элитных и полуэлитных новостройках, работают в престижных офисах (если вообще работают). И которые уж точно не страдают от собственной участи, как страдает обреченный профессор. Они лишь стремятся соответствовать и не отстать. От собственных представлений об идеале, разумеется.

"Прежде я любил обед или был к нему равнодушен, теперь же он не возбуждает во мне ничего, кроме скуки и раздражения. С тех пор, как я стал превосходительным и побывал в деканах факультета, семья моя нашла почему-то нужным совершенно изменить наше меню и обеденные порядки. Вместо тех простых блюд, к которым я привык, когда был студентом и лекарем, теперь меня кормят супом-пюре, в котором плавают какие-то белые сосульки, и почками в мадере.
Генеральский чин  и известность отняли у меня навсегда и щи, и вкусные пироги, и гуся с яблоками, и леща с кашей. Они же отняли у меня горничную Агашу, говорливую и смешливую старушку, вместо которой подает теперь обед Егор, тупой и надменный малый, с белой перчаткой на правой руке. Антракты коротки, но кажутся чрезмерно  длинными, потому что их нечем наполнить. Уж нет прежней веселости, непринужденных разговоров, шуток, смеха, нет взаимных ласок и той радости, какая волновала детей, жену и меня, когда мы сходились, бывало, в столовой; для меня, занятого человека, обед был временем отдыха и свидания, а для жены и детей праздником, правда, коротким, но светлым  и радостным,  когда они знали, что я на полчаса принадлежу не науке, не студентам, а только им одним и больше никому. Нет уже больше уменья пьянеть от одной рюмки, нет Агаши, нет леща с кашей, нет того шума, каким всегда встречались  маленькие обеденные скандалы вроде драки под столом кошки с собакой или падения повязки с Катаной щеки в тарелку с супом.
Описывать теперешний обед так же невкусно, как есть его. На лице у жены торжественность, напускная важность и обычное выражение заботы. Она беспокойно  оглядывает наши тарелки и говорит: "Я  вижу, вам жаркое не нравится... Скажите: ведь не  нравится?" И я должен отвечать: "Напрасно ты беспокоишься, милая, жаркое очень вкусно". А она: "Ты всегда за меня заступаешься, Николай  Степаныч, и никогда не скажешь правды. Отчего же Александр Адольфович так мало кушал?" и все в таком роде в продолжение всего обеда. Лиза отрывисто хохочет и щурит глаза, я гляжу на обеих, и только вот теперь за обедом для меня совершенно ясно, что внутренняя жизнь обеих давно уже ускользнула от моего наблюдения. У меня такое чувство, как будто когда-то я жил дома с настоящей семьей, а теперь обедаю в гостях у ненастоящей  жены и вижу ненастоящую Лизу. Произошла в обеих резкая перемена, я прозевал тот долгий процесс, по которому эта перемена совершалась, и немудрено, что я ничего не понимаю. Отчего произошла перемена? Не знаю. Быть может, вся беда в том, что жене и  дочери бог не дал такой же силы, как мне.
С детства я привык противостоять внешним влияниям и закалил себя достаточно; такие житейские катастрофы, как известность, генеральство, переход от довольства к жизни не по средствам, знакомства со знатью и проч., едва коснулись меня, и я остался цел и невредим; на слабых же, незакаленных жену и Лизу все это свалилось, как большая снеговая глыба, и сдавило их.
Барышни и Гнеккер говорят о фугах, контрапунктах, о певцах и пианистах, о Бахе и Брамсе, а жена, боясь, чтобы  ее не заподозрили в музыкальном невежестве, сочувственно улыбается им и бормочет: "Это прелестно... Неужели? Скажите..."  Гнеккер солидно кушает, солидно острит и снисходительно выслушивает замечания барышень. Изредка у  него  является желание поговорить на плохом французском языке, и тогда он почему-то находит нужным величать меня votre exellence."

Tags: кухня, литературная классика, наблюдение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments