Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

В СТРАНЕ РУЮКОВ, Генрих Бёлль, перевод Л.Лунгиной

Тщетно искал в сети этот рассказ Генриха Бёлля. Нет ни в одной электронной библиотеке, а я-то по прошествии лет только его из книжки "Город привычных лиц" и помню. Книжка стоит в шкафу - со школьных лет не притрагивался. Рассказ периодически к месту и не очень пульсировал в мозгу своей насущной актуальностью, а поделиться им с друзьями не мог.
В конце концов это надоело - отсканировал и распознал, читайте.
М.Д.

В СТРАНЕ РУЮКОВ

Узкий круг специалистов уже давно по достоинству оценил выдающиеся заслуги Джеймса Водруфа, и я решил теперь вкратце рассказать о них широкой публике лишь затем чтобы заплатить давнишний долг благодарности, ибо, хотя вот уже много лет как я полностью порвал с Джеймсом Водруфом, он все же был моим учителем: он возглавлял (и продолжает возглавлять) ту единственную в мире кафедру, которая занимается изучением руюкской культуры, с полным правом слывет основоположником руюковедения, и если за последние тридцать лет у него было всего два ученика, то это нисколько не умаляет его научного веса, потому что именно он открыл это племя, изучил его язык, обычаи, религию и организовал две экспедиции на весьма негостеприимный остров южнее Австралии, и, несмотря на то, что ему случалось ошибаться, он все же внес неоценимый вклад в науку.

Первым его учеником был Билль ван дер Лоэ; но о нем мне нечего сказать, кроме того, что в порту Сидней он вдруг опомнился, стал менялой, женился, наплодил детей и в конце концов приобрел ранчо в Центральной Австралии; таким образом, Билль оказался потерянным для науки.

Вторым учеником Водруфа был я сам: тринадцать лет своей жизни я потратил на то, чтобы в совершенстве освоить язык, обычаи и религию руюков; еще пять лет ушло на изучение медицины, так как я намеревался обосноваться в стране руюков в качестве врача, однако государственные экзамены сдавать я не стал, ибо полагал, что руюков интересует не диплом европейского университета, а искусство врачевания. Кроме того, после восемнадцати лет учебы мое нетерпение воочию увидеть, наконец, живых руюков достигло такого накала, что я не желал больше ни на неделю, ни даже на день откладывать встречу с представителями племени, языком которого я свободно владел. Я сложил рюкзаки, упаковал чемоданы, захватил портативную аптечку и ящик с инструментами, проверил свою чековую книжку и написал на всякий случай завещание — ведь я владелец загородного дома в Эйреле и арендатор фруктовых садов на Рейне. Потом я сел в такси, поехал на аэродром и купил билет до Сиднея, где меня должно было взять на борт одно китобойное судно.

Провожал меня мой учитель Джеймс Водруф. Он сам был уже слишком дряхл, чтобы снова отправиться в экспедицию, но на прощание все же всучил мне экземпляр своего знаменитого труда: «Народ вблизи Антарктики», хотя отлично знал, что его книгу я могу страницами шпарить наизусть. Пока я по трапу подымался в самолет, Водруф успел мне крикнуть: «Брувал долой дурабой», что в переводе (вольном) значит: «Да сохранят тебя духи воздуха», а буквально это надо было бы перевести примерно так: «Пусть ветер не нашлет на тебя злых демонов!», ибо руюки живут рыболовством и поклоняются ветру.

Ветер не наслал на нас злых демонов, и я благополучно прибыл в Сидней, пересел там на китобойное судно и неделю спустя сошел на крохотный островок, населенный, как утверждал мой учитель, П-руюками, которые отличаются от истинных руюков тем, что в их алфавите есть буква «П».
Но, как выяснилось, островок этот необитаем, во всяком случае, руюков на нем мне обнаружить не удалось. Целый день я бродил по тощим лугам между крутых отвесных скал, и хотя я и натолкнулся на остатки руюкских построек, примечательных тем, что роль цемента в них играет какой-то рыбий клей, единственный человек, которого я повстречал на этом острове, оказался охотником на енотов, занимавшимся этим промыслом по заданию европейских зоопарков Он спал, пьяный, в своей палатке, и когда я его разбудил, и он убедился, что ничего плохого я не замышляю, он спросил меня на скверном английском о некоей Рите Хэйворт Поскольку я никак Не мог разобрать имя, которое он называет, он написал его на клочке бумаги, похотливо закатывая при этом глаза. Но я не знал женщины, которую бы так звали, и, следовательно, не мог ему ничего сообщить. Три дня я был вынужден терпеть общество этого пошляка, который говорил только о фильмах.

Наконец мне удалось с помощью чека на 80 долларов перекупить у него надувную лодку, и, рискуя жизнью, хотя и был штиль, я пошел на веслах к другому острову, расположенному на расстоянии восьми километров и населенному истинными руюками. На этот раз предположение учителя подтвердилось. Еще издали я увидел на берегу людей, развешанные сети, лодочный сарай, и тогда я приветственно замахал руками, крикнул: «Йой вуба, йой вуба, бувенведа гухал» («Из-за моря, из-за моря пришел я помочь вам, братья») и приналёг весла.

Но когда я приблизился к берегу, то увидел, что внимание столпившихся людей привлекла вовсе не моя лодка: с запада доносился треск моторного катера, его приветствовали, размахивая платками; ни кем не замеченный, высадился я на остров, по которому так долго тосковал, потому что моторный катер причалил почти одновременно со мной, и все побежали к сходням.
Я вытащил свою лодку на песок, раскупорил бутылку коньяка из моей походной аптечки и отхлебнул прямо из горлышка. Будь я поэтом, я бы сказал: «Разбилась вдребезги мечта, хотя мечты не бьются вовсе».

Я обождал, пока моторный катер (он оказался почтовым) вновь отчалит, взвалил на плечи мой багаж и направился к строению, на котором прочел незамысловатую надпись: «Бар». Бородатый руюк сидел там на стуле и читал открытку. Я опустился в изнеможении на деревянную скамью и тихо произнес: «Дой-дой крув мали» («Ветер иссушил мою глотку»). Старик отложил открытку, с удивлением поглядел на меня и сказал на странной смеси руюкского и английского, каким говорят в кинофильмах:

— Подойди сюда, парень, да скажи толком, чего тебе надо: пива или виски?
— Виски, — ответил я устало.
Он поднялся, протянул мне открытку и сказал:
- Вот почитай, что мне пишет внук.

На открытке стоял почтовый штамп Голливуда, а на обратной стороне была написана только одна фраза: «Родитель моего родителя, переправься через большую воду, здесь доллары сами катятся в карман».

Мне пришлось остаться на острове до прибытия следующего почтового катера; вечерами я сидел в баре и пропивал свою чековую книжку. Ни один из местных жителей уже не говорил на чистом руюкском языке, но я обратил внимание на то, что все они часто упоминают одно женское имя – Зара Леандер; сперва я подумал, что оно взято из их мифологии, но потом понял его происхождение.

Должен признаться, что я забросил руюковедение. Правда, я полетел назад к Водруфу и даже пустился с ним в научный спор по поводу значения слова «бухал»: я уверял, что оно значит «вода», но Водруф упрямо утверждал, что оно обозначает «любовь». Однако уже давно эти проблемы утратили для меня былое значение. Я сдал свой загородный дом, а сам занялся садоводством и все еще не отказался от мысли завершить изучение медицины и держать, наконец, государственные экзамены, но тем временем мне уже стукнуло сорок пять лет, и то, чем я когда-то занимался всерьез как ученый, стало теперь для меня развлечением, что очень возмущает Водруфа. Когда я вожусь в саду со своими деревьями, я напеваю про себя руюкские песни; и одну из них я особенно люблю:

Вой зухал буваха
Брувал нуй лоха
Грага баку, грапа вьюва
Моха дейна буааха.


(Почему ты хочешь уехать в дальние края, мой сын?
Неужели все добрые духи бросили тебя?
там нет рыбы, там нет пощады, И твоя мать будет лить слезы о сыне.)

Для ругани руюкский язык тоже вполне пригоден. Когда оптовые торговцы пытаются меня обмануть, я бормочу чуть слышно: «Грага вейта» («Тебе это не принесет благословения») либо «Пихал громхит» («Пусть у тебя в горле застрянет кость») — одно из самых страшных ругательств руюков.

Но кто в этом мире знает руюкский, кроме Водруфа, которому я время от времени посылаю ящик яблок и открытку со словами: «Вахи вахум» («Уважаемый учитель ты заблуждаешься»), на что он мне обычно отвечает тоже открыткой: «Хугай» («Ренегат»), и тогда я закуриваю свою трубочку и гляжу на Рейн, который уже так давно течет там, внизу, мимо крутого склона, где разбит мой сад.
Tags: литературная классика
Subscribe

  • Истребитель, Дмитрий Быков

    Голый Скумбриевич был разительно непохож на Скумбриевича одетого. Золотой телёнок Точно так и Быков-писака разительно непохож на…

  • (no subject)

    И да, забыл совсем заметить. Во времена жёсткого мракобесия искусство делалось как для земной публики, так и для небесной. Причём голос второй был…

  • Клара и Солнце, Кадзуо Исигуро

    В одну реку дважды не войти. С другой стороны, попытка – не пытка. Сколько сочинителей всю жизнь пишут под разными названиями один и тот же роман.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments