Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Ужас невинности

«Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро

Не покидает ощущение, что в оригинале это хорошо написано. Пора уже переходить исключительно на отечественную прозу. Между написанным по-русски и на русский переведённым дистанция огромного размера.
То ли я сделался привередлив, то ли мастерство перевода в пару последних десятилетий сделало всем нам ручкой.
И вообще, почему существуют поэты-переводчики, а прозаики-переводчики, как категория, отсутствуют?
Тут же и перевод по нынешним временам вполне приличный раз оставляет послевкусие хорошо выписанного оригинала. Хотя, может, оригинал и не ахти. Тяжеловесен, чересчур обстоятелен, достаточно беден и по-школярски правилен в построении предложений.
Как бы то ни было, о языке и стиле судить не берусь. Поначалу заставлял себя, потом втянулся.

Книжка из той категории, когда нельзя пересказывать сюжет – неинтересно будет.

Формально она – альтернатива, причём частичная. Это когда в бескрайнем и постылом реализме меняется всего одна составляющая. Разумеется, в ирреальном направлении. Чем-то похоже на неэвклидову геометрию, где на место одной из аксиом произвольно подсовывается другая, но всё равно всё остаётся таким же логически безупречным, внутренне непротиворечивым, только вот одна незадача – совершенно сюрреалистичным.
Рассматриваемое нами повествование – не альтернативное будущее, это альтернативное настоящее, а точнее, недавнее, чуть подправленное прошлое. И та самая странная аксиома относится по большей части к нравственности. То есть не аксиома это, а заповедь.
Всего одна мутировавшая заповедь.

Причём заповедь эта и вправду мутировала в нашей с вами реальности, но пока ещё не оформилась окончательно, не обрела, как в романе, чётких социальных и юридических контуров.

Всего одна аксиома, а уже понимаешь, что рассудочное знание таковым не является и ничего не значит без переживания. Без переживания знание слепо и глухо. А способность к переживанию можно купировать воспитанием обратного, вернее, недовоспитанием. А тут ещё и обыденность ужаса, его спокойное формальное осознание героями повествования и их эмоциональная к нему глухота, намеренно инкубированная в жертвах.

Понимаешь главное: система нравственных ориентиров, по мнению автора, никак не определяется культурой, якобы их содержащей. Знание и понимание её артефактов, сама принадлежность к так называемой европейской цивилизации, никакого касательства к различению добра и зла не имеют. Плод с древа познания оказывается не съеден, и весь ужас невинности предстаёт в бесчеловечной своей наготе.
А ещё оказывается, наш культурный бэкграунд такой альтернативной реальности совершенно не противоречит, небо не падает на землю, на библиотечных полках стоят всё те же книжки, в кино крутят те же фильмы, только вот параллельные прямые почему-то пересекаются.
Это только бедняга Лобачевский поначалу надеялся, что система придёт в противоречие сама с собой. Ага, щас.

По сути роман являет собою почти кафкианскую притчу, сходство с одной из которых – «Врата закона» – очевидное и даже нарочитое.
В нашем случае притча исполнена в форме реальности, с необременительными бытовыми деталями – абстракция, сдобренная декоративной конкретикой, включающей чёткую привязку ко времени и месту.

Остальное как у Кафки: всех ждёт страшное, но никто не пытается улизнуть, сиречь, пользуясь аналогией с «Вратами», войти. И, опять же, как у Кафки, никто явно ничего не запрещает, герои живут собственными домыслами и вымышленными ими самими запретами, самостоятельно выстроившись в очередь на заклание. Одним словом, суицидальное саморегулирование по причине высокой самодисциплины и искреннего непонимания самой возможности неповиновения, мысль о котором им даже в голову не приходит.

А, возможно, всё много проще, и это всего лишь признание этнического японца в нелюбви к казалось бы родной для него Англии, чьи знаковые черты, вроде доведённых до логической бесчеловечности закрытых школ и пансионов, вечного сиротства по причине строгого родительского равнодушия, всегда серых небес и патологической разобщённости обитателей молчаливо-суицидального пространства, с депрессивным спокойствием ждущих своей участи и трагически не способных ей ужаснуться, заставляют и читателя ощутить тот же дискомфорт без малейшего проблеска надежды, ту же нелюбовь к Альбиону. Пусть и в форме классического английского романа.

Так я и думал, не дочитав последней полусотни страниц, которая на детективный манер всё расставила по своим местам. К великому сожалению, сделав книжку социально значимой.

Как выяснилось, автор вёл меня к сомнительной гуманности гуманизма. Достойно ли бороться за права условных животных перед их съедением, доказывая, что они тоже люди, а потом жрать? Рубить хвост собаки частями и плакать от жалости? Гнусная форма елейности всех этих рафинированных дамочек-подвижниц с их брезгливой заботой о бесконечных условных детях Руанды, умственно неполноценных сиротах и прочих угнетаемых разновидностях, столь характерная для европейской секулярной этики. Интересно, что книжку вполне можно назвать анти-атеистической, пусть об этой стороне в ней и нет ни слова.

И я согласен, я совершенно согласен с автором. Жаль только, что ларчик так просто открывается. Хотя концовка, конечно, пронзает душу.

Ну а ещё это роман о любви.
Tags: про книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments