Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Categories:

Чёртик в омуте 7

IV
Какой он, этот Слонопотам?
Неужели очень злой?
Идет ли он на свист? И если идет, то зачем?..
Любит ли он поросят или нет?
И как он их любит?..
Алан Милн. Винни Пух и Все-Все-Все


Они коротали время за чашечкой приторного кофе, ведя непринужденную светскую беседу, будто давние-предавние знакомцы, не чаявшие друг в друге души.
Отец-командир по-семейному выспрашивал у Димы все подробности личного, вставляя меткие, не в бровь, а в глаз, замечания, характеризующие его, как натуру в высшей степени проницательную и неординарную. Как ему казалось. Иногда любимый руководитель с высоты собственного опыта давал мудрый, неоценимый в той или иной житейской коллизии совет, дул в воображаемые гусарские усы или же заливался младенческим басом над каким-нибудь особо уморительным казусом. Покровский подобострастно похохатывал, натужно травил анекдоты и выдумывал на ходу особо захватывающие моменты собственной биографии. Идиллическое и совершенно неожиданное для системного администратора рандеву подходило уже к своему логическому завершению, когда Сидоренко вдруг поинтересовался:
- Дима, у вас костюм приличный имеется?
- Вроде да.
- Это хорошо. Оденьтесь завтра презентабельно. Поедем на встречу после работы. Отложите вечерние дела, если они у вас есть.
- Хорошо, Александр Владиленович.
- Да, и еще. Вы где обедаете?
- У меня бутерброды и кофе.
- Понятно. Зайдите завтра куда-нибудь пообедать или возьмите с собой что-нибудь посущественней. Пусть Александра позаботится. И вот еще что: перенесите обед на конец дня.
- Что, выгляжу изможденным?
- Не в этом дело. Завтра встреча в ресторане. С одним, - Сидоренко поморщился, - банковским служащим, скажем так. Попробуем кредит получить. Пить придется. А вы мне нужны более-менее вменяемым – следить за ситуацией.
- Ясно.
- Дома будем поздно, - шеф хихикнул, будто рассказал особо неприличный анекдот. - Предупредите свою половину, чтобы не ворчала.

***

Выйдя из ресторана, Петровский с жадностью глотнул свежий ночной воздух. Его пошатывало. Причин, вызывавших состояние неустойчивого равновесия, набралось  несколько, а не одна, как можно было предположить. Первая, самая банальная – выпитое, катастрофические объемы которого ограничить без риска быть непонятым никак не удавалось. К этому примешивалось нечеловеческое напряжение от стремления во что бы то ни стало сохранить ясность мысли, содержание которой как раз в этом стремлении и заключалось. И еще было противно, противно до тошноты, и совсем не от возлияний. 
Кроме Димы, гуманоида сопровождали еще двое телохранителей. Вернее, они-то его и сопровождали, а Петровский исполнял обязанности живого знака внимания со стороны практически невменяемого на данный момент шефа, который так и не смог вылезти из-за стола, чтобы собственнолично распроститься с дорогим во всех отношениях гостем.
Гость же, как это ни удивительно, проявлял чудеса натренированности в деле вливания в собственную головогрудь разного рода горячительных напитков.
Как стеклышко, определил посланец вежливости, и где их, козлов, только бухать учат? Молодой еще, засранец, а такой квадратный. Тоже, небось, непросто, - Димина мысль лилась неторопливо, тонкой и вязкой струйкой, словно кисель, - этим героям рублево-успенских романов, зачитанных до дыр продвинутым бабьём Южного Бутова или Северного Бирюлева. Особливо, конечно, интересно, как оно там, навсегда потерянное и категорически бездуховное поколение, со своими неразрешимыми проблемами, о которых мы теперича все знаем, управляется. Ибица ему, поколению этому, или нет? А главное - как ибица? Вот в чем вопрос.
Жук-навозник тем временем дошкандыбал таки до своего бумера и завис. Указующий перст его уперся в одного из быков-ежиков. Бычок с каменной, уставной рожей послушно уселся за руль, захлопнул дверцу и, испортив воздух, укатил незнамо куда со скоростью метеора.
Присутствующие, за исключением Димы, на которого никто не обращал никакого внимания, остались совершенно безучастны к произошедшему.
Минут через пять болид вынырнул из-за поворота и с пронзительным визгом встал у хозяйских ног.
Владелец жизни, не попрощавшись, неторопливо влез в авто, за ним последовала вторая по счету, коротко стриженая тень и захлопнула дверцу.
Через секунду Петровский уже стоял в выхлопном облаке один одинешенек.
Надо идти назад, вяло сообразил он, как бы родное руководство чего с перепоя не учудило.
Но опасения оказались напрасными. На удивление живой Сидоренко гордо восседал у стойки и что-то с жаром втолковывал флегматичному бармену.
- А вот и Дима вернулся! – радостно известил он собеседника. Бармен не отреагировал, - как самочувствие? Усадили?
- Усадил. Странный он какой-то, - поделился впечатлениями Петровский, - сначала охраннику зачем-то покататься дал, потом сам влез.
- Он пять лет уж так делает, - сообщил шеф, - после одного случая.
- Какого?
- Садится он однажды в машину, тогда еще сам водил, разгоняется, а ни остановиться, ни притормозить не может. Не растерялся - на полной скорости с трассы, по пляжу, ранняя весна была – купальщиков нет - да и в реку. Повезло, что вода рядом, а не перекресток.
Так вот, заказали его, оказывается, а исполнителю мину подсовывать скучно, оригинал попался. Ну и надрезал он трубку тормозного шланга, чтобы даже если и захотеть – не остановиться. Вписался бы наш герой со всего разгона в какой-нибудь трейлер, машина всмятку и никто бы ничего не определил. Несчастный случай и все тут.
С тех пор он своих шестерок сначала и подкладывает. Пунктик у него на этой почве…

***

- Можно к тебе? – как всегда промямлил Цветков и, не дожидаясь ответа, просочился в администраторский закуток, - я со своей кружкой. И с сахаром.
- С сахаром – это правильно. Закончился, - Дима разлил кипяток по емкостям и, вытянув из картонной коробки, словно мышку за хвостик, пакетик, протянул его посетителю, - кофе фиговый, зато чай с бегемотом.
- С кем?
- С бергамотом.
Гость, как мог, заполнял неловкую паузу позвякиванием ложечки, которой тщательно размешивал давно уже растворившийся рафинад. Молчание прервал системный администратор.
- Сам-то как, Сереж?
- Да как сам… Ничего сам. Мать вот чего-то расхворалась. По Питеру всё скучает.
- Ты с ней живешь?
- Нет, отдельно. Наведываюсь, денег привожу, обед готовлю.
- Совсем плоха?
- Нет, крепкая еще… Тьфу-тьфу. Сердце только пошаливает. Она просто никогда к кухне и близко не подходила. У нас домохозяйка была. Потом отец умер. А тут работа, ну мы и переехали.
- Так ты по объявлению что ли пришел? Да еще из Питера?
- Ну не совсем. По протекции, так скажем.
- Понятно. Печенье бери.
- Спасибо. Тебе, наверное, работать надо?
- Рано еще. Не дергайся.

***

С наступлением темноты становилось зябко. Парк почти опустел. Испарились даже интимного вида парочки, увлеченно сидящие на спинках скамеек. Изредка появлялись и исчезали торопливые и чем-то озабоченные путники, обитатели стоящих неподалеку строений. Прошло уже четверть часа от назначенного ей времени, а информатора все не было. Закутавшись в вязаную кофточку, которую, слава богу, догадалась взять, Татьяна грела ладонями замерзшие коленки.
Троица появилась неожиданно, будто сконденсировалась из сумерек. Один из субъектов встал прямо перед ней, остальные сели по бокам впритирку, да так крепко, что тазобедренный сустав дамочки чуть не хрустнул.
- А она ничего! – поделился фронтмен впечатлениями со своими спутниками, - только любопытная больно.
Коллеги радостно хмыкнули.
- Надо бы проучить, как думаете?
Боковые хмыкнули повторно, на этот раз еще более одобрительно. Ночная жертва ощутила жесткую фиксацию своих локтей. Говорун начал лениво внедряться коленом в несуществующее пространство между намертво сомкнутыми ногами, добиваясь вожделенного зазора.
- Кричать буду, - мрачно предупредила жертва насилия.
- Кричи. Меня это заводит.
Неожиданно тень, отбрасываемая пылким любовником на объект страсти, стала существенно больше, и из-за спины страстного ухажера послышался гулкий бас.
- Прошу прощения, что прерываю вашу увлекательную беседу, но не кажется ли вам, молодые люди, что уже поздно, пора по домам. Родители волнуются.
- Иди, чукча, куда шел! – выпалил было оппонент, но вдруг схватился за причинное место и, согнувшись в три погибели, истошно завыл. Его приятели, пребывая в состоянии глубочайшей задумчивости, производили анализ визуальных особенностей незваного гостя. Воспользовавшись предоставленной передышкой, Велиханов разогнул скрюченного противника и схватил его за многострадальную мошонку, от чего вой только усилился.
- Скажи своим юношам, чтобы домой шли, - приказал яйцеправ и произвел резкий, но незаметный окружающим, сдвиг достоинств противника по часовой стрелке, от чего испытуемый перешел на ультразвук. Юноши встали. Один из них попытался, было, приблизиться к физиологическому тандему, но от очередной трели подопытного заложило уши.
И они ушли.
Вивисектор уложил потерявшего сознание тенора на лавочку, с отвращением обтер об него руки и обратился даме.
- Коньяку хотите? У меня фляга в кармане, только достать не могу, руки сначала надо вымыть. В левом. Да, вот она. И мне. Спасибо. Крышечку завинтите, если не сложно.
Воспользовавшись ржавым водопроводным краником на краю клумбы, он ополоснул руки и физиономию. Татьяна терпеливо стояла рядом, держа невообразимого размера мятый льняной пиджак, и с любопытством наблюдала за огромным, урчащим от удовольствия существом, генерирующим вокруг себя ареол разноцветных брызг радиусом в метр.
- Что смеетесь?
- На сенбернара похожи.
- На чау-чау, скорее.

***

- Дмитрий Константинович, вы человек более опытный, - услышал Дима знакомое гудение. Он никак не мог привыкнуть к этой манере Велиханова - начинать разговор сразу с его сути, минуя обычное для остальных прощупывание настроения собеседника, неуверенное топтание на месте, преамбулы о погоде, самочувствии и видах на урожай.
- Поделитесь, голубчик, новостями из культурной жизни. Что идет в театрах? Вернее, на что стоит идти? Быть может, не в театрах. Но, тогда не знаю где… Не в кино же. По музеям бродить тоскливо. Короче говоря, где теперь выгуливают дам с целью ухаживания? Я как-то отстал от жизни…
- Дам?
- Даму.
- Какую даму? Ну… Ну, в ресторан можно…
- Понятно… Александра Львовна дома? Можно ей трубочку?
Через минуту телефонной беседы Шурочка заметно оживилась и начала перечислять собеседнику возможные места культпоходов. Затем, распрощавшись, сообщила возлюбленному радостную новость. 
- Максат нас завтра к себе зовет. Надо продумать, что одеть.
- Ты чего так раскраснелась-то? От счастья?
- Он не один будет.
- Это я уже понял.
- Не знаешь, кто она?
- Нет.
Все таки сводничество – женская страсть, заключил Петровский, наблюдая за возбужденной Шурой, придирчиво перебирающей свои немногочисленные наряды. Главное, чтобы под венец. Не ровен час, дружба домами перерастет в дружбу семьями. И, правда, что за пассия? Может, тоже казашка? Они ведь вроде своих предпочитают. Или нет? И с чего он вдруг? Не было, не было, а тут… С другой стороны, почему не было? Мужчина в полном расцвете сил. Во всяком случае, по экстерьеру. С чего в отшельники записывать? Да и вообще, много ли я о нем знаю? Только то, что считает нужным он сам. То, что мне знать положено. То есть ровным счетом ничего.
И с какой стати я так завелся? Будто шафером пригласили. То-то Велиханов смеяться будет, если поймет, что два разнополых идиота его уже оженили. Это всё шквалистая бабская безмозглость, она, как эпидемия или разрушительное стихийное бедствие – заразная и крышу сразу сносит. Начинаешь потом разбираться – дело не то, что свеч, выеденного яйца не стоило. А ты уже в Кащенко.

***

На пороге их встретил сам хозяин загадочно-задумчивого вида в традиционном уже, сюрреалистическом фартуке с синюшно-фиолетовыми розами. Физиономия его была слегка помята что, впрочем, мог заметить только давний знакомец, привыкший к экзотической специфике черт и уже начавший в ней ориентироваться настолько, что в состоянии был определить помятость, как таковую.
- Что это вы, Максат Каримович, в меланхолии? – неуклюже пошутил Дима, протягивая распорядителю грядущего застолья приобретенный по дороге тортик.
- Благодарю, это кстати. Вы же, Александра Львовна, знаете, что в сладком ваш покорный слуга  - полный профан. Поскольку не употребляю, то ничегошеньки и не понимаю. Вы ведь сладкоежка, если мне память не изменяет?
Шурочка как-то виновато улыбнулась, пытаясь побыстрее раздеться, чтобы прошмыгнуть вовнутрь и удовлетворить, наконец, не на шутку разыгравшееся любопытство. 
Аудиенции, судя по всему, предстояло быть обычной - кухонной. Разложенный для приличия складной стол нес на себе экзотический груз яств. Войдя в трапезную вслед за спутницей и оглядевшись, Петровский получил удар, которого никак не предвидел. Вошедших, чуть привстав, хотя этого не требовали никакие правила этикета, встретила загорелая привлекательная шатенка, знакомая Диме значительно ближе необходимого.
- Дмитрий Константинович, компьютерный гений, - отрекомендовал своего гостя Велиханов, - Татьяна Владимировна. Девушки могут познакомиться сами, я к стыду своему так и не усвоил, кого кому в таких случаях надо представлять. Прошу прощения, мне еще пару минут у очага.
Забившийся тем временем в уголок стола, порозовевший системный администратор старательно отводил глаза от своей «новой» знакомой. Та, напротив, с любопытством рассматривала Шурочку, любопытство, впрочем, было взаимным.
- Какой стол! – выдавила из себя Шурочка, прервав затянувшуюся паузу.
- Да уж, - неловко скрипнул Петровский.
- У Максата, насколько я поняла, иначе и быть не может, - звонко, с пионерским задором, заявила гостья. Колдующий у плиты хозяин никак не отреагировал на столь грубую лесть.
- А чем вы занимаетесь, если не секрет? – попыталась протянуть ниточку беседы Димина спутница.
- Даже не знаю, что ответить. Живу, наверное. В Германии живу. Ничем особенным не занимаюсь, не работаю. Мой муж был довольно состоятельным человеком и подарил мне такую возможность.
- Дима, а это что такое, не знаешь? – взвалившая на свои хрупкие женские плечи весь груз обременительной беседы Саша ткнула пальчиком в первое попавшееся блюдо.
- Знает, - послышался ледяной хозяйский бас, - бараньи яйца.
Поймав неодобрительный взгляд Велиханова, Дима покраснел еще больше.
- В каком смысле? – осведомилась Шурочка.
- В переносном. Бараны яиц не откладывают, они их носят. Это вот яйца, простите, яички одного такого Барана.
Шурочка прыснула. Петровский из всех сил вжался в табуретку.
- Прошу прощения, Александра Львовна, но на тарелке действительно то, о чем вы не осмеливаетесь думать. Поверьте, это очень и очень вкусно.
- А я знаю, - опять включилась бодрая вдова зажиточного бюргера. - Их на Кавказе только самым дорогим гостям подают.
- Других здесь и не бывает.
- Твоя галантность, Максат, не знает границ. Ого! Смотрите!
Хозяин выставил на всеобщее обозрение огромную сковороду с разноцветным, источающим самые аппетитные запахи содержимым. Кулинар тихо светился удовольствием от произведенного эффекта, но на Диму старался не смотреть.
- Свинина по-сычуаньски. Желающим выдаются палочки. Кто что будет пить?

***

Дамы уютно расположились на диване и ворковали о чем-то специфическом. Хозяин с гостем уединились на кухне добирать оставшийся градус. Посуда была вымыта, а обида окончательно смыта спиртным.
- Вы говорите, в кино на днях побывали, - Велиханов от нечего делать затронул культурологический аспект.
- Да.
- Что изволили лицезреть?
- Корейское что-то. Не запомнил. Саше понравилось.
- Хорошо, что корейское.
- Любите?
- Не знаю, всё случая не представлялось. Слава богу, не американское.
- Почему? Только не надо о третьесортной голливудской продукции. У них ведь и классика есть, а это, смею заметить, искусство.
- Ну, да, - ухмыльнулся скептик, - унесенное ветром.
- Да, хоть бы и это. Не всемирный шедевр, конечно, но чем плохо? Что вас не устраивает?
- Самая малость - никак не могу понять, кому я там должен сочувствовать? Рабовладелице Харе, простите, О.Харе? Ее землякам, которые не умеют и не хотят трудиться, рассчитывая лишь на рабов. Для которых купить или продать человека – в порядке вещей? А противников рабства я должен ненавидеть, и воспринимать их как бандитов и мародеров? А где же, допустим, Мартин Лютер Кинг? Так они за рабство что ли? Или за равные права? Линкольн преступником стал или героем остался? Если героем, то почему тогда генералу Ли памятники ставят? А если преступник, то почему памятник Линкольну в Вашингтоне торчит? Ничего не улавливаю.
- В вас говорит… э…  
- Договаривайте же! Казахороссиянин? За афроамериканцев обидно?
- О чем вы? Я говорю лишь о псевдоисторическом мифологизировании.
- Переведите, а я пока налью.
- Ну, веровании, священной сказке. Чапаева помните? Того, что в кино? Или Котовского? Котовский ваш, между прочим, бандит был порядочный. Или еще лучше - адъютанту его превосходительства сочувствуете в исполнении Соломина? И одновременно профессору Преображенскому? Так ведь? Как это у вас получается? А ведь получается и друг другу не противоречит. И у них точно также. Историей, которой стыдиться можно, они гордятся. Любой гордятся, она ведь у них короткая. 
- Ладно, убедили. Но, скажите мне на милость, зачем петь в душе? Вы, например, когда моетесь, поете?
- Тут подкосили. Что правда, то правда – действительно, судя по кино, поют, как заведенные.
- Далее, экранизация комиксов.
- Ну и что?
- Да, так, ничего. Нация, с младенчества воспитана на комиксах, а не на сказках. Книжки-то не любит. Картинки сызмальства смотреть привыкла. Читать-то зачем, когда все итак нарисовано? Можете себе представить, чтобы у нас экранизировали, не знаю, сказку о змее Горыныче или Кащее Бессмертном…
- Так экранизировали же.
- Ну, да, правильно. А теперь представьте себе, что кинозал забит не детьми, а взрослыми. И им это интересно. Сидят, попкорн жрут, да таращатся.
- Попкорн в кино у нас тоже всегда был.
- В каком смысле?
- В смысле семечек. Дома культуры после кинопередвижки видеть доводилось? Лузгой заплеваны. Попкорн в деревне – это семечки. У деревенских ведь иначе кино смотреть не получалось, без того, чтобы пасть какой-нибудь бодягой не забить. Ну а эти чем хуже?
- Сдаюсь.
- Вы, Максат Каримович, предвзяты. У вас это...
- Профессиональное, политруком вдолбленное? Не стесняйтесь. Так, наверное, и есть.
- Ну, положим, не только профессиональное. Вон как вы оживились, узнав, что кино корейское…
- А-а, и все таки вы об этом! Думаете, все азиаты поголовно - со своими тараканами в голове?
- Да, нет, я …
- Европеец, Дмитрий Константинович, многим отличается от азиата. Бремя, вынашиваемое белым, - его собственное, с вашей точки зрения истинно нормальное. Европеец вполне представим в качестве столба дерьма, в который вставлен стальной стержень. Или сначала был стержень, а потом облепили. Неважно. Стержень он и есть стержень – назовите его как хотите. Можно нравственным императивом, а можно ответом на вопрос «что движет ребенком, таскающим из дома объедки для блохастой дворовой шавки». 
Азиат – столб дерьма без стержня, но, во внешнем стальном каркасе – арматуре. Каркас – ритуалика, условности, внешние нормы. Это – то, что удерживает от извержения… или, как вы, конечно, думаете - от семяизвержения,  находящуюся внутри темпераментную жутковатую консистенцию.
- Ладно вам, - попытался, было, сгладить оплошность собеседник.
- Дать европейцу по физиономии нетрудно, - продолжал азиат, - но полетят брызги во все стороны, да и сам изгадишься. А этот тип, как стоял, так и будет вонять. Внутри-то стержень. Проделаешь то же самое, допустим, с японцем – отобьешь руку. Но уж если пробьешь арматуру – кранты – вытечет полностью. А потом он от отчаяния вспорет себе брюхо с погребальным криком «Кия!». Смысл жизни-то утерян. Вытекли-с. Обратно не соберешь. Это у них называется – потерять лицо.
- А у вас? – опять не сдержался Петровский.
- Так вот, - Велиханов будто не услышал очередной бестактности, - есть некоторые герои и вашего эпоса, европейцы, потерявшие стержень. Эти… как их? Испытавшие разочарования, не перенесшие испытаний, познавшие лишения, изведавшие саморазрушение, и, соответственно, потерявшие смысл существования. Короче говоря, получившие удар в мошонку лирические герои мужественной ипостаси. Некоторые из них, утопив в унитазе выпавшую стальную болванку, пытаются выстроить себе внешний каркас по тому самому азиатскому, самурайскому образцу, взамен утраченного скелета. Но, ничегошеньки не получается. Это они только думают, что получается. Кимоно на себя примеряют, лицо свое ищут, потерянное, сосиски палочками брать пытаются. Короче говоря, запад есть запад, восток есть восток… 
- Простите, еще раз.
- А чего заладили «простите-простите»? Вы меня нисколечко не обидели. Я, как товарищ Сталин, причисляю себя к русской культуре, к европейской то есть… Хотя какая она к черту европейская… Русский столь же непохож на азиата, сколь и на европейца. Я не про восторженные сопли «Мы – русские! Какой восторг!», этого добра у всех в избытке. У нашего брата, русского, - Велиханов театрально поперхнулся, - этого дерьма, может, и меньше, чем у остальных. Я о другом, народообразующем принципе.
- О чем?
- О критерии национальной самоидентификации.
- Час от часу не легче!
- Тогда еще по одной.
Петровский механически послушно кивнул, словно китайский фарфоровый болванчик.    
- Так вот, какова же главная отличительная особенность представителя русской нации? – обратился лектор к крайне немногочисленной аудитории. - Его главная отличительная особенность – постоянная готовность броситься кому-нибудь на шею. Готовность и непреодолимое желание. Причем, русских, т.е. своих, для этого долго искать не приходится. По определению свои все. Даже я. Ведь определяются они просто. Свои – это те, на чью шею можно и потому непременно нужно броситься. Такой вот критерий отбора русских. Тот же, кто отводит шею, автоматически становится не своим, следовательно - нерусским. Вы такого ни у одного европейского народа не встретите.
Этнографические изыскания прервала появившаяся в проеме Шурочка. 
- Опять надрались, оболтусы? Дим, хватит, нам пора, поздно уже. Спасибо, Максат Каримович, все очень вкусно!

***

Сделалось невыносимо жарко. Она открыла настежь все окна, приняла прохладный душ, но все усилия были тщетны. Солнце палило нещадно, хрущоба за две недели непрекращающегося пекла прокалилась так, что жизнь потеряла последние крохи своей привлекательности. Робкие ночные передышки не спасали совершенно. Казалось, бетонный барак лишь набирался сил перед очередной солнечной экзекуцией. 
А в каком доме они жили на Васильевском острове! Только теперь понимаешь, что жутковатая его внешность и постоянная борьба с ЖЭКом из-за очередной протечки вековой водопроводной гнили – невинные и забавные мелочи. Тут то же самое, и дом страшный, и трубы текут. Но, при этом еще и чувствуешь себя ужом на раскаленной сковородке. В их старом, милом доме жарко не было. Глиняные стены, да деревянные перекрытия надежно берегли незадачливых жильцов от жары и морозов. Потом жильцы эти трусливо сбежали, уступив место какой-то швали из Петрозаводского пригорода. Да еще и практически за бесценок. Да еще и куда! Подарил же боженька такого сыночка! Что ни делает все через… Обещал, ведь, кондиционер поставить, в прошлом году еще обещал, бестолочь. Нашлись, видно, дела поважнее… Бог с ним, с кондиционером, вентилятора и того нет.
Страдалица попробовала, было, включить телевизор, но яркий солнечный свет, падающий прямо на пыльный экран, гасил любую попытку донесения до полуживой пенсионерки феерических достоинств крылатых прокладок или неминуемости очередной фазы экономического оргазма.
Обливаясь потом, она попыталась подняться и задернуть гардину, но, охнув, осела. Боль вонзилась в грудь тупой вязальной спицей и не думала отпускать. Из последних сил выдвинув заветный ящичек, она выхватила упаковку нитроглицерина. Первая таблетка выпала из трясущихся рук и закатилась куда-то под диван, вторая все же достигла конечной цели. Вкус ее оказался каким-то чересчур горьким, привычная сладость исчезла, но ни времени, ни желания анализировать уже не было.  
Жадно глотая ускользающий воздух, она откинулась на спинку дивана, ожидая такого знакомого за многие годы и столь вожделенного именно сейчас облегчения. Но, чуда не произошло. Боль становилась все нестерпимее, перед подслеповатыми выцветшими глазами поплыли радужные круги. Через минуту адская изматывающая мука как-то странно отпустила ее, вонзенная в сердце спица никуда не делась, но это было уже неважно. Потом почему-то выключили жару, затем свет.
Стало совершенно темно, лишь за окном слышалось накрапывание моросящего дождика, да бестолковый перезвон последнего, непонятно каким образом припозднившегося трамвая, несущегося изо всех сил к горящему вдали тусклыми фонарями, готовому к разведению Тучкову мосту и панически отсчитывающего оставшиеся у него минуты.

***
      
Кофе по-шведски никак не желал оседать. Оседать по-шведски было непросто. Доверчивый к книжным знаниям и потому специально приобретший толстый керамический кофейник Петровский ждал. Ждал, когда кофе наконец-то выпадет в осадок, и привычного, как доброе утро, поскребывания по дверце коморки с дежурным «Можно к тебе?».
Но, никто его не тревожил, а кофейная крупа плавала на поверхности, ни в какую не желая тонуть.
В довершении ко всему жутко болела голова. Болела где-то в районе затылка. Крепко же меня стукнули, с досадой констатировал системный администратор, в самое уязвимое место, считай, ниже пояса. Хотя, это было бы еще страшнее, даже представить больно.  
В тягостном ожидании он вышел в коридор. Решив, что нет ничего мучительнее этого самого ожидания и сопутствующей ему мигрени, и что, предупредив неминуемую оккупацию незваным гостем, можно сделать ее не столь обидной, сам поплелся искать Цветкова. Был тут и медицинский интерес - у утреннего мучителя всегда был баралгин, который изверг выдавал почему-то поштучно, извлекая таблетки из кармана пиджака.
- А сегодня его не будет, - сообщила прыщавая менеджерица отдела продаж.
- Заболел?
- Нет, у него вчера мать умерла, - вздохнула продажная девушка.
- Во как! Может помочь чем? Ну, там, скинуться?
- Не знаю. Пока ничего не известно.
Он собрался, было, обратно к оседающей шведской пене, но повернулся как-то чересчур резво, и боль вновь вступила в затылок.
- Простите, у вас обезболивающего ничего нет? Голова трещит. У Сергея всегда баралгин был.
Не закончив реплики, Петровский уже пожалел о сказанном: о чем это я? откуда у юного создания анальгетик? У нее ничего болеть не может, даже совесть, не говоря уж о голове. Рано еще. Чему болеть-то? А девочка-то сердобольная. Сейчас ведь пол-офиса на ноги поставит.
Но ситуация разрешилась неожиданно тихо.
- Он в столе таблетки всегда держит. Я видела. Посмотрите в ящике.
Испытывая легкую неловкость, Петровский приоткрыл ящик чужого стола. Действительно, за кипой журналов «За рулем», в самом углу, на листочке изжеванного пергамента обнаружилась россыпь белых таблеток, а рядом пара мятых фольгированных упаковок, из которых, судя по всему, таблетки и выдавили. Разжевав одну из них и почувствовав привычную горечь, Дима уныло поплелся восвояси.
 
***

- Последовательность событий, дражайший Дмитрий Константинович, нет ничего важнее естественной последовательности событий. Естественной, я подчеркиваю, естественной. Она существует сама собой, мы не замечаем ее, вернее, не обращаем внимания. Но, не каждый может смоделировать ее искусственно. Не всем удается на скорую руку восстановить утерянную в разнузданной оргии девственность и по-ангельски умильно хлопать чистыми глазками небесной синевы. Попадаются как раз те, кто не смог. У кого не получилось вовремя вымести весь мусор, у кого белой ниткой вдруг разъехался шов или задымился наспех заплеванный окурок в кармане. Те, кто прокололся в модуляции, в конструировании альтернативной действительности. Или в чью модуляцию вторглась случайность. Остальные же неуловимы. А их, поверьте мне, не так уж мало, их большинство.
Мы, сыщики, ловим неудачников, конструкторов фальшивой, подправленной, подлатанной реальности на нестыковках, досадных оплошностях, недоумии или непредусмотрительности. Поэтому, для успешной охоты необходимо знать жизнь во всех ее мельчайших деталях. Знать, каким должен быть тот естественный ход событий в его нетронутом состоянии, знать последовательность мелочей, их порой причудливую причинно-следственную связь. А потом сличить то, что видишь, слышишь, обоняешь с тем, что должно было бы получиться в условиях девственной, природной первозданности, без предполагаемого вмешательства извне. То есть с тем, что смоделировал сам, в собственной голове. А вот если, то и другое полностью совпадает – тогда скверно, Дмитрий Константинович, ой как скверно. Скверно, конечно, для нашего брата сыскаря. Значит, что-то упустил, или не то искал, вернее, не того…
- Мальчики, можно к вам? – прервала монолог криминалиста заморская красавица.
- Конечно, Таня, посиди с нами. Хочешь вишневки? Или запеканки? А? Да под щучью голову!
- Чуть-чуть.
- Вот, кстати, живой иллюстративный пример, - не унимался оратор, - Татьяна Владимировна. Потренируемся в умозаключениях. Кто она такая? Зачем приехала? Что мы о ней знаем, что можем рассказать?
- И что же? – поинтересовалось наглядное пособие, поправив прическу.
- Знаем, что сестра у нее тут… Н-да… Знаем, что приезжает сюда чуть ли не ежегодно, так?
- Почти, - согласился объект изысканий.
- Знаем, что племянница у нее была. Любимая, в отличие от сестры, так?
- Вальку жалко просто, - пояснила зрелая девушка, кокетливо запахнув призывно разлетевшиеся полы халатика. - Дура она. Но, честно говоря, у меня после всего жалости к ней не осталось.
- Знаем, что в Москву Татьяна Владимировна наведывается не просто так, что есть у нее и определенный деловой интерес, о котором молчит, а я и не спрашиваю. Догадываюсь только, что интерес этот не совсем законный.
- Ты о чем, милый?
- Ладно тебе. Лексика и фразеология твоих телефонных собеседников оставляет желать лучшего. Я ж волей-неволей слышу - орут, как резаные. Ты поосторожней с нашими немецкими братками по разуму. Перемена места жительства на отсутствие мозгов в их ежиком бритых черепных коробках никак не повлияла.
- Да брось, Максат. Ты же не бюргер какой-нибудь, чтобы, услышав про «русскую мафию», сразу в штаны со страху наложить. Просто кое-какие знакомые от мужа остались. И, поверь мне, они вполне приличные люди. А дела тут… так… мелкие поручения, не больше. И потом, они многим мужу обязаны. Меня не подставят.
- Ну, дай-то бог. Продолжим. Что мы еще знаем о Татьяне Владимировне. То, что хочет найти и отомстить. Так?
- Так. Кто же, кроме меня.
- Тебя саму надо дома держать, на горшок сажать, да спать пораньше укладывать, мстительница… Если б я не выследил тебя тогда в парке, что было бы? Мата Хари…
- Не ругайся. Налей лучше еще. Дима вот заскучал от твоих речей.
- Дима, да… Дима… Тут раскрывается еще одна грань нашей гостьи, я бы сказал, ее доминанта.
На этот раз Петровский остался совершенно невозмутимым. Он уже устал краснеть.  
- А вот это глупо, уважаемый Шерлок Холмс, - напряглась искусительница, - Ты, что же? Дуешься? Женщина я незамужняя. И потом, с тобой мы тогда еще и знакомы не были. А Димочка - мужчина вполне себе привлекательный, или, скажешь, нет? И, в конце концов, что в этом плохого? Дима, куда это вы вдруг заспешили? Не ерзайте, посидите еще. Максат, какой ты все же негостеприимный! Предложил бы Диме остаться, время позднее, как он доберется?
Фалды ее халатика опять игриво разъехались, обнажив крепкие, загорелые ноги. Ситуация принимала непредвиденный оборот. Заподозрив неладное, Петровский почел за лучшее ретироваться. Германия все же даром не проходит, заключил он, экстренно прощаясь. Дас ист фантастиш, тьфу ты, до свидания, конечно.

Tags: чёртик в омуте
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments