Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Category:

Дмитрий Быков «Остромов, или Ученик чародея» (из цикла «Рецензии для читавших»)

Первовкусие

Употреблял долго. Воспринимаю своим покалеченным мозгом по-воробьиному – по крошке, а книжка будто нарочно толстая и сытная. Давненько не утолял я такими душевный голод. Читал бы с упоением, наверное, даже взахлёб, если б был к тому способен. Название, правда, наипошлейшее.

Слог лёгкий, но сочный, поначалу булгаковский. Из Мастера, местами из Собачьего сердца. Что, безусловно, замечательно – подражать такому надо уметь. Да и первая из череды историй, с субтильной пишбарышней и патологическим её мучителем, животным начальником, героем Гражданской, уж очень прозрачна, если не сказать, общеизвестна. А плацкартная беседа трепетного Галицкого с астральным астрономом, разве не место ей где-нибудь у Патриарших? Далее везде.

Складная пустышка (пустышка ли?), твёрдообложечная, стильная. Автор – великий компилятор и умелый чревовещатель. Глянешь – Булгаков, глянешь вновь – Агеев, присмотришься – ба! так то ж Савицкий со своей левитацией, то почему-то Вагинов, а то вдруг Остап Бендер почти дословно выстроит во фрунт союз меча и орала. И так от отрывка к отрывку. Всё на что-то похоже. Нередко и вовсе на толстовские исторические анекдоты, транслируемые нынче толстым отпрыском Иваном на «Культуре». При этом мастерства автору не занимать – всё вкусно. Оцените только: «Тёща постарела и сильно испортилась. От неё пахло мышью». А оно такое всё.

Литературная мистификация, оперирующая для правдоподобия среди прочих выдуманных реальными фактами и живыми именами, что делает её в высшей степени лукавой. В первую очередь, потому, что на наше распознавание лукавства она и рассчитана. Наша прозорливость уже учтена и играет немалую роль в ведении нас за нос. Валериан Кириенко – Максимилиан Волошин (пусть он и вправду был Кириенко), беллетрист Грэм – писатель Грин, Деденёв – Тренёв, Корабельников – Маяковский, Михаил Алексеевич – Кузьмин, Сент-Анри – де Сад, Рурег – Рерих… и так далее вплоть до совсем уж стоеросового: Двубокий – Бокий.
А проницательный читатель, не чувствуя издёвки, знай себе, узнаёт и по-детски радуется своим разгадкам, не понимая, быть может, что именно ею, детской этой радостью, и набивает вурдалак свою ненасытную утробу, играя с обормотом в постмодернистские поддавки, со змеиной усмешкою беря простака-догаду в оборот.

Впрочем, будем честны: автор с первых же строк даёт понять, что малость жуликоват. Вводное его обращение к читателю уже содержит отголоски речи Бендера перед старгородскими заговорщиками, коих, речей и дуралеев, будет в книге предостаточно. Беда лишь, что понимание приходит сразу же после стирания сей речи из читательской памяти – ну кто, скажите на милость, к середине книги будет помнить «От автора»? Впрочем, эти же советы по практической левитации можно толковать и в совершенно ином ракурсе

Тем не менее, для бесповоротно тупых сочинитель позволяет себе ещё большие очевидности в форме, к примеру, прямого упоминания некоего Остапа Ибрагимовича где-то в середине опуса.


Действующие лица

Конечно, Бендер. Он самый. Как Паниковский человеком без паспорта, Бендер уж точно писан был человеком без будущего.
Но у нашего беллетриста на сына турецко-подданного свои виды. И переквалификация его в управдомы – уже не кокетство. Разве что выше и гаже. Но главная трансформация – расчеловечивание героя.
Неужто совесть потерял, спросите вы. В новейшей версии – да. Холодная просчитанная гнида, прохвост, паркетный нелюдь, блюмкин. Но, в отличие от Остапа, с непременным условием полного леса идиотов вокруг, коими, как уже было сказано выше, и набивает вурдалак свою ненасытную утробу (личность автора просвечивает сквозь типографские чернила). В другом ландшафте новоиспечённый комбинатор перестаёт быть великим. Великий Гудвин обладает немыслимой силой исключительно в головах своей паствы и в определённой мере силой этой он паствой и вправду наделён.

Аллюзии, кстати, вполне себе евангелические, с Учителем и учениками, только вот Учитель, в этой вариации совершенно недостоин своих учеников. Посему не удивлюсь, если насчитаю остромовских адептов ровно дюжину. Или чёртову дюжину, если Галицкий в сей альтернативной вселенной назначен на роль альтернативного Иуды, Иуды наоборот.

Ко всему прочему повествователь всласть потоптался на эзотерике, теософии, антропософии, мистике, масонстве, оккультизме и прочей, не знаю как назвать, астрально-гуманитарной блевотине. Досталось даже дугинской «Конспирологии». Короче говоря, погонял мулдашевых от души, не щадя святых старцев. Оно и приятно. В связи с чем, вспомнилась прелестная книжка поляка Замаровского «Его величества пирамиды», по выходе которой мадам Блаватской и мсье Гурджиеву на том свете икнулось.

Ну и нельзя обойти вниманием светлую ангелоподобную «юнь» персонализированную трепетным лирическим героем и его столь же трепетной спутницей, вносящими в повествование ажурно-умильную нотку засахарившегося варенья. Того и гляди, слипнется. А более о них и сказать-то было бы нечего, если б не главное – трагическая трансформация некогда трепетной девушки в истинную героиню повествования, выведенную автором очень больно, без постмодернистского лукавства, на полном серьёзе. Во всяком случае, хочется на это надеяться.

Все остальные – массовка, живой реквизит эпохи, как её представляет рассказчик, маски, типажи. Кстати, стремление по ходу пьесы вводить всё больше и больше малоупотребительных, а то и совсем одноразовых действующих лиц, собирая таким образом пазл времени, вновь отсылает нас к бессмертной дилогии Ильфа и Петрова.


Погружение во тьму, только без пафоса

Декорации: развалины империи, несколько лет как снесённой и осквернённой варварами, редкие полудохлые римляне краткого периода дожития, общее одичание и посмертная деградация в преддверии ещё более жуткого финала.
Драма категории «заигрался» с летальным или почти летальным исходом. Совдепия трясиною утягивает каждого, кто думал только лишь разок сыграть с ней по маленькой. Соскочить хотел, дурилка картонная? Обратной дороги нет. Тоже мне великий комбинатор нашёлся – мелкий бес дьявола не бьёт.
Сходное у Тодоровского, в чёрной фантасмагории «Какая чудная игра» (назвать её реализмом язык не поворачивается – в истории, лёгшей в основу, не то, что о стенке, о сроке речи не было, а кончилась она и вовсе выговором).

Но автор устал уже нас предупреждать, что он отчасти понарошку. Не на деньги, на интерес. В любой момент из-за стола выйдет, и ничего не предъявишь. Он стилист. Ну и, слава богу, а то я уж разнервничался. Иносказание, так иносказание. Метафора, так метафора. Улетели, так улетели. Вернее, как раз не улетели.

Беда только, что исход предсказуем уже по прочтении трети, если не четверти. Всё знаешь наперёд, гадаешь только: улетит – не улетит. В немалой степени потому, что уже где-то читал: и фразы, и сюжетные построения, и концовки. Впрочем, повторяюсь.

А тут ещё и совсем забавная тема вплетена, знакомая по старорежимным сборникам англо-американской фантастики – из рассказа Раймонда Джоунса «Уровень шума», где озарения зависят от изначальной установки героев. Любые чудеса возможны, если в них верить. Не важно с чьей подачи, пусть даже откровенных шарлатанов. Там героя-физика лукавые военные, держа скрещенные пальцы за спиной, заставляют поверить в возможность невозможного (машинки, генерирующей антигравитацию, кстати – вот она левитация), и он таки её собирает, и она таки работает. Лестно, что и мне ведом этот рассказ. Круг пубертатного чтения был, судя по всему, схож. Время-то советское.

Не покидает ощущение, что, начиная роман, автор мыслил совсем иное. Последние сотни две-три страниц – блистательны и совершенно непохожи на предыдущие. Писаны на полном серьёзе, кровью, я бы сказал, сердца. И финал вполне богоборческий. Или это я такой наивный?

И да, жаль, что снесло таки рассуждателя на сермяжную, посконную, домотканую и кондовую антисоветчину, когда о гальванизированном трупе родины рассуждал. Вот уж можно было бы и обойтись. Вот уж совсем некрасиво, категории «это вы, поручик, к чему?». Или пассаж сей, просто, давно некуда девать, пылился в столе, мыши уже облизывались?


Послевкусие

Помимо прочего книжка ценна щедро разбросанными точными зарисовками, блестящими метафорами и авторскими размышлизмами, коим решительно всё равно в какую оболочку быть засунутыми – той самой категории «не пропадать же добру». Чтоб мыши не съели. Быть может, яркая россыпь эта и есть самое ценное в опусе.
Да вот хоть такое, оцените: «свобода хорошая вещь, пока она не посягает на мои обязанности». Можно легко приписать кому-нибудь из бессмертных. Прямо в анналы, я считаю. Если, конечно, ни у кого не стибрил.

Прекрасная ведь идея – русский роман первой половины XX века как вневременной жанр. Как направление в прозе. Чем, чёрт возьми, она хуже поэзии, где измы не умирают?
- Давненько вас не видали-с, уж не захворали ли?… Да, вот роман пишу… Каким же штилем на этот раз изволите нас порадовать?... Роман авантюрный в манере РР-ПП-ХХ. … Пишите, голубчик, скорее, мочи нет – ждём-с с нетерпением-с!
Впрочем, это уже условно века из девятнадцатого. Но мумификация стиля, вычленение его в канон – сама по себе мысль замечательная.
Так что пусть пишет голубчик. Пусть, лучше, пишет. Сочинение и вправду выше всяких похвал. Название вот только наипошлейшее…
Tags: быков, про книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments