Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Возвращение в Египет. Владимир Шаров

В качестве эпиграфа детское воспоминание: застолье, разгорячённый употреблённым приятель отца с вызовом извещает присутствующих, что смог прочесть «Русский лес» Леонида Леонова. Сотрапезники никнут, отчётливо осознавая свою никчемность.

Вот и я смог.

Выбранных мест из переписки с друзьями не читал, так что содержащаяся в тексте перекличка с первообразом мне недоступна. Предполагаю только, что таковая имеется. Иначе зачем все эти гоголи?
Но, увы. Взявшись за некоего Шарова, прерываться, поднимать ленивую задницу и отправляться в книжную лавку (с экрана не читаю), а потом, осилив классика, вновь возвращаться к современнику, рискуя в ходе многочисленных перемещений потерять к нему всякий интерес? Увольте. Без прообраза обойдёмся. Нам, стёртым постмодернизмом до дыр, не впервой.

Лёгкая для автора форма – вести повествование конспективно, кусочками якобы чужих якобы писем, не выстраивая единой и плавной ткани повествования, даже без прямой речи героев – читатель сам всё додумает и свяжет.
Услужливая память подсовывает ближайшее подобие совсем из другой оперы. Бел Кауфман со своей Лестницей. Там тоже фрагментами, кусочками, газетными объявлениями. Попов с его Прекрасностью жизни. Первая, судя по всему, таким образом блистательно обошла своё неумение, второй же явно набирал объём. Применительно к нашему случаю, похоже, актуально и то, и другое.
Книги, разумеется, ничем не похожи, я только лишь о приёме. А тут ещё псевдоэпистолярным фрагментом в пару строк можно вставить любую размышленческую требуху со случайно завалявшейся ресторанной салфетки. Не пропадать же, согласитесь: всё в дело – объёма больше. Записные книжки, розановские короба, опавшие листики.
Понятно, форма задана самим Гоголем. Однако из всего гоголевского взяты именно Выбранные места, и не исключено, только лишь для облегчения шаровского написания.
Вот соберусь с силами, пройдусь граблями по живому журналу, намету мыслишек объёмом в абзац каждая целую кучу да насажу на какой-нибудь остов. Получится книжка. Шучу.

Но ничего так, читается поначалу даже уютно. Как любое замкнутое партизанское логово, обустройство которого засасывает. В мальчиковом детстве такое было, наверное, у всех. Шалаши, берлоги, схроны. Секретная система условных знаков. Просоленная и седая хижина-корабль в казахских песках, потаённый бастион. Монохромная графика. Вполне себе Кобо Абэ.

Как любому малосюжетному сочинению, книге свойственна забывчивость читателя. Читаешь – помнишь, закрыл – забыл, открыл – опять вроде тут, хотя, что было пятью страницами ранее, сказать уже не возьмёшься. Ни о чём же.
В нашем случае забывчивость читателя дополняется точно такой же забывчивостью автора, которого ловишь, бывало, на повторах, к примеру, на сентенции персонажа Исакиева о палиндромности греческих могильных памятников. Ба! Да сочинитель никак запямятовал, сие уже было, а перечитывать глыбу не решился. Так и сдал в набор. Очень его понимаю.

Читается хоть местами и уютно, но в целом нудно, причём по мере продвижения уютность скукоживается, нудность же растёт подобно горной лавине. Коллизии живого интереса не вызывают. Ни одна из частей не является обязательной, любую можно похерить, не потеряв ровным счётом ничего. Заунывные экзерсисы религиозного сознания, богоискательские и богонаходительские откровения, переходят вдруг в такие же натужные откровения нимфоманки, впечатанной в неприветливый быт эпохи, пересказанные главным (главным ли?) героем, не знающим с какой стороны к вагинострадалице подступиться и оттого растерянным и мечущимся между эросом и высокой богострадальческой умственностью. И всё это в водянистом бульончике путанных мексиканских взаимоотношений с немыслимым количеством родственников и к ним примкнувших. Короче говоря, всё непросто. Но для алчущих, вроде чеховского философа Милкина, сложных духовных материй, презирающих всё низменное и не умеющих варить борщ по идейным соображениям – книга, видимо, самое то. Я же незамысловат и борщ варить умею, так что увы.

Посему приказал себе прочитывать минимум по десять страниц в день, делая зарубки на дверном косяке. Так, глядишь, за квартал и осилю. Захватить-то повествование не способно.

Патологическое размышленчество, выдумывание сущностей сверх необходимого настолько, что старина Оккам бы сбрендил, – всё это, по сути, очень еврейское, так что и вправду возвращение в Египет.
Отсюда и навязчивая ассоциация – бесконечные комментарии к Торе, комментарии к комментариям и т.д., только в роли Пятикнижия Мёртвые души. Причём, с еретическим нетерпением в ожидании Благой вести, которая вот-вот должна быть написана. А то и вовсе комментарии-симулякры – к несуществующим писаниям. Размышлякры.

А занятней всего, если б автор оказался неверующим (ныне таких, на голливудский манер, взамен бранного «атеист», модно величать агностиками – слово-то богатое), а опус не более чем по форме – фигурой речи, по существу – стилизацией. А вся высосанная из пальца заумь, которой он нашпигован, – издёвка над читателем. Вот было бы славно.
Жаль только потраченного времени. Впрочем, его жаль в любом случае.
Tags: про книги
Subscribe

  • Капелька чуши

    Всем известные стихи А.Вознесенского обещают неминуемое расставание в вечность, где никто никого не забудет и, соответственно, уже никогда не увидит.…

  • Кортнев

    Ради праздного любопытства попытался прослушать «В городе Лжедмитрове» горячо любимого когда-то «Несчастного случая». Декадентский джаз-рок-оркестрик…

  • Случайно заметил

    Мелодию песни "Настанет День И Час" из "Собаки на сене" (1977) Геннадий Гладков позаимствовал у себя же - из фильма "Сергеев ищет Сергеева", снятом…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments