Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Categories:

Хроника употребления внутрь головы

Фламандская доска. Артуро Перес-Реверте
перевод Н.Кирилловой


По входе встретила столь характерная для школьных графоманов страсть к занудным описаниям с тяжёлым перебором по части статусных ярлыков и престижных торговых марок, к коим отнесены и имена классиков. Для солидности и подсознательного пускания пыли в глаза: автор, дескать, не лыком шит – знает и сам пользуется. Ощущение что вырос в трущобах и был единственным в многодетной семье, кто выучился грамоте.

Утрирую, конечно, но звучит это примерно так: «Выйдя из душа, Хулия вернулась в студию и пробежала глазами по корешкам конвертов своей фонотеки – Колтрейн, Питерсон, Мусоргский, Перголези, Элвис Пресли, Перселл, Стас Михайлов, Мендельсон… Закурив сто пятьдесят шестую за утро сигарету и легким движением пальца ноги включив L’incoronazione di Dario Антонио Вивальди опус 3, соч. 258, она, подобрав расшитый платиновой вязью рукав халата, посмотрела на циферблат квадратных «Omega» на запястье – до открытия Биеннале на Палаццо дель Подеста оставалось ещё полчаса».

По названной причине никак не мог преодолеть первой главы. Мешали ещё и щедро рассыпанные там и сям мелкие школярские пошлости вроде (здесь и далее уже прямые цитаты): «… с тех самых пор, как она, ещё участь в колледже, занималась переводом истории семейных передряг этого гениального грека – Софокла». Зубы заныли, ногу свело. Тут уже неясно, оригинал это или перевод. Может, по-испански совсем другая мелодия.

А ещё – старательное выписывание ненужных деталей, подробностей и обстоятельств, сквозь которые продираешься как через заросли чертополоха, постоянно цепляясь и разрывая одежду. Всё как в прилежном сочинении ученицы старших классов.
Не может беллетрист двумя-тремя мазками, не понимает ещё, что второстепенное отвлекает внимание.
К месту вспомнился герой Джека Финнея из «Меж двух времён» – художник, которого забросило в конец XIX века. Местной публике решительно не нравился чудный и лёгкий девичий портрет, сотворённый им всего несколькими грифельными штрихами. Пришлось бедолаге штриховать что есть мочи до полного зрительского удовлетворения. Тут, похоже, картина обратная.

Вернёмся, однако, к работе над собой: собрав волю в кулак, преодолел-таки первую главу.

Дальше пошло легче, наверное, привык, - хотел уже выдохнуть я, но, увы. Вторая глава встретила всё теми же восторженными описаниями самарской крутизны на этот раз педераста Сезара, кульминацией которых стали роскошные шёлковые шейные платки да рубашки и главное – часы «Патек Филипп» на изнеженном запястье. Как тут было не вспомнить юного мистера Уорбертона?

«…каминная доска мистера Уорбертона была завалена приглашениями на званые обеды, балы и вечера. Мистер Уорбертон с удовольствием выставлял их напоказ. Ибо мистер Уорбертон был сноб. Не робкий, застенчивый сноб, которого и самого несколько смущает почтение, испытываемое им к тем, кто стоит выше него; не тот сноб, что добивается близости известных политических деятелей или знаменитостей из мира искусства, и не тот, которого ослепляет богатство, - нет, он был самый обыкновенный, наивный, чистейшей воды сноб, с обожанием взирающий на всякую титулованную особу».

Впрочем, это Моэм, и я снова отвлёкся.

Пошло легче, или привык я лишь к началу третьей главы. Да автор и сам как будто устал от побрякушек.

…нет, братцы, это всё-таки переводчик. Вернее, ещё и. Простите, опять сорвался.

«История фламандской доски, похоже, не произвела на него особого впечатления – в делах, связанных с искусством, да с учётом его возраста и опыта, не много осталось вещей, способных сильно впечатлить его, - однако в его обычно насмешливо поблёскивающих глазах промелькнула искорка интереса».

Перевод и правда скверный, причём скверный разнообразно. Если вверху просто коряво – с тремя «его», одним «него» и «не много», то ниже вообще детский сад – штаны на лямках.

«Принимая во внимание то, что мы балансируем на плохо натянутом канате, которому уже пятьсот лет…». «то» – ботаническое ученичество, третий класс вторая четверть. «Принимая во внимание, что мы балансируем …». Да и балансирование на канате, боюсь, не что иное, как идиома. В любом случае не канат это у нас, в нашем словесном обиходе, а проволока.

«Ты обратила внимание на то, что позиция там весьма сложна?» Мама родная!
«Хулия нехотя чуть улыбнулась уголком рта». Святые угодники! Нехотя чуть улыбнулась уголком… Почему не «с трудом выдавила из себя подобие улыбки»?
А «готовка» вместо «стряпни»? И что мешало вместо по-русски корявого «Ты и я, мы с тобой» вспомнить устойчивое «Ты, да я, да мы с тобой»? И так далее и тому подобное.

Короче говоря, с переводчицей всё ясно. Есть ведь поэты-переводчики. Они поэты. А прозаиков-переводчиков почти нет. Будто и не надо. Скверно это.

Но были, хотя касалось это исключительно литературы для детей и юношества. Глагол даже особый использовался – «пересказать». Пересказывал Заходер и Чуковский. Первый – Винни-Пуха, второй – Робинзона. Получалось восхитительно. Говорят, ещё Райт-Ковалёва пересказывала на славу – не знаю, три десятка лет не перечитывал.
Задача, стоящая перед толмачом беллетристики, совсем не в точном донесении содержимого, буква в букву. Не научный же трактат, её богу, не инженерная инструкция, не свод законов. Мастерство переводчика в прицельном поиске эквивалентов и достижении того же эффекта воздействия от перевода, что и от оригинала.

Вернёмся, однако, к главному. Больше не соскользну. Обещаю.

Итак, к началу третьей главы полегчало, а в четвёртой мы перешли к милому сердцу каждого старого мальчика разгадыванию дурацких ребусов методом дедукции. Инициатор, меж тем, заставил героев по нескольку раз произнести имена Шерлока Холмса, доктора Ватсона и Агаты Кристи. Чтобы завсегдатай сельской библиотеки не обвинил потом в заимствованиях – дескать, так и задумано. А ещё автор объяснил селянину кто такой Капабланка. Хосе Рауль. Откуда в глубинке знать?
Как бы то ни было, повествование обрело долгожданную динамику, роль пляшущих человечков исполнили шахматные фигуры.
Теперь проницательный читатель узнал в беллетристе не только знатока культуры элитного потребления и вдумчивого историка, но также незаурядного шахматного эксперта.

Эпиграфом к пятой главе сочинитель вывесил высказывание Гарри Кимовича Каспарова. Шестая открыла в Артуро Пересе-Реверте тонкого ценителя французских вин, впрочем, чему тут удивляться? Неотъемлемая часть всё той же культуры элитного потребления. В седьмой …

…нет, не сдержусь. Терпел. Всё омерзительно. Мексиканская патока. «Прошли годы, в Хулии начала пробуждаться девушка, женщина». …матрона, старушка… Женщина в ней начала пробуждаться, женщина. Какая на хрен девушка? И ведь всё время так. А как вам «слегка заинтересован» вместо «немного заинтригован» или «смутная улыбка» вместо «едва заметная»? Кстати, многострадальная эта улыбка к концу книги становится беглой, умудряясь при этом ещё куда-то двигаться посредством дополнительного глагола – «скользнула беглая улыбка».

Простите, я опять. На чём мы остановились? Ах да, конец седьмой главы неожиданно порадовал пронзительным во всех смыслах – может ведь, когда хочет – описанием смерти рыцаря.

К середине девятой главы персонажи путём недюжинных умственных усилий пришли к выводу, что исполняют роли шахматных фигур в чужой дьявольской партии. Наконец-то. Несколько глав ждал, когда же до них дойдёт. Троица, ведущая расследование – перезрелый педераст, непрерывно курящая девушка-реставратор и шахматный гений-самоучка – вообще малость туповата. Напряжённо слежу за развитием острой авантюрной интриги, главное – ненароком не заснуть.

А ещё с самого начала опасался явления слепого аргентинского библиотекаря. Куда ж без него, когда за версту несёт манускриптами? Дождался. Старик Хорхе оправдал ожидания – в десятой главе мелькнул, зануда, со своими стишатами.

В одиннадцатой главе автор устами героя по сложившейся потом традиции – в следующем романе «Клуб Дюма» Унгерн фон Штернберг назван благородным воином, а издатель Фробен умирает на четверть века раньше издания оным книги о горном деле и металлургии – порет чушь, проверить которую труда бы не составило.
«Вот пример, чтобы вам стало понятнее: в Советской Союзе, где шахматы являются чуть ли не национальной игрой, только одна женщина, Вера Менчик, достигла гроссмейстерского уровня».
Роман писан в 1990 году. Даже моя детская память, решительно далёкая от шахмат, сохранила имена трёх советских гроссмейстеров-грузинок – Наны Александрии (1976) Ноны Гаприндашвили (1978), и Майи Чебурданидзе (1984). В скобках – годы присвоения званий.

В связи с чем, закрадываются сомнения в точности всех прочих мелочей и достоверности исторических декораций. Автор-то, похоже, верхогляд, водящий за нос доверчивого и терпеливого читателя.

Однако читать стало ощутимо легче, как-никак кульминация, и веселей. Возможно даже, против воли сочинителя. В двенадцатой главе героиня воображает себя спутником великого сыщика. «Хулия Ватсон», - думает она. Не скрою, о том же размышляю и я.

«Лампочки охранной сигнализации рассеивали темноту до состояния синеватого полумрака, позволявшего различить на стенах потемневшие от возраста картины, мраморную балюстраду лестницы и бюсты римских патрициев, застывшие как сторожа в своих нишах». Это уже глава тринадцатая. Бюсты, говоришь, застыли? Угу. А обычно они как себя ведут? Может, всё-таки застыли патриции? Тогда не «застывшие», а «застывших».
А тут ещё героиня зачем-то держит палец на курке вместо спускового крючка. И, сами понимаете, гарантии успеха опасного предприятия нет никакой.

И, наконец, о приятном: финальные полторы главы – конец четырнадцатой и последнюю, пятнадцатую – прочёл с ожиданием удовольствия. Ничего не могу с собой поделать, люблю тему засасывания в ад, погружения во тьму при незаметном для несчастного шалуна прохождении горизонта событий.

Живёшь себе, значит, живёшь, бытово, приземлённо, материалистически. Мимо бездн. Кажется, весь мир такой и есть. Земной, трёхмерный плюс время. Даже не Эйнштейн с Минковским, а постылый Ньютон.
Но стоит приоткрыть завесу, тем или иным способом вызвать Лукавого, открыть ящик Пандоры – мало не покажется, и обратной дороги уже не будет.
А не приоткрывшие так и будут до самой смерти жить своей серой мещанской жизнью с кислыми щами, рассадой для дачи и геранью на окне. Не подозревая даже, об истинных габаритах Вселенной, зловещем великолепии геенны огненной и юркости астральных тел.

Так вот, признаюсь, с нетерпением ждал появления Повелителя мух. По всём приметам должен был возникнуть. Именно к нему обмолвками, намёками и недомолвками всё и велось. Но дорожки, увы, разошлись, как, кстати, и в «Клубе Дюма». Все его ждали, а он не пришёл. Роман Полянский в своей экранизации ожидания публики удовлетворил. Но не суть.

Ну вот, опять «Никогда нельзя быть уверенным в том, что под пеплом не тлеет уголёк». Кружок художественного перевода при Дворце пионеров и отличников.

А ещё всё время вспоминается голливудский анекдот об ослепительной блондинке двадцати двух лет с пятым номером бюста, конечно же, ведущем эксперте по ядерной энергетике. У нас, правда, брюнетка, но авторского подхода это не меняет.

Поправили книжку последние четыре страницы. Но такая щемящая концовка в силах выправить впечатление практически от любого текста, если найти возможность хоть как-то её к нему прицепить. Так что берущий за горло финал – не более чем удачный технический приём.

В целом же это чтиво. Большей частью неумелое, с претензией на интеллектуальную стать посреди колхозного поля. Совершенно коммерческое. Оттого и издаётся в красочных обложках. Слухи о подпадании оного под категорию подлинной литературы сильно преувеличены. Где вы тут литературу нашли? Ну что вы, ей богу.
Разве что фрагментарно, по пальцам одной руки.
Tags: про книги
Subscribe

  • Истребитель, Дмитрий Быков

    Голый Скумбриевич был разительно непохож на Скумбриевича одетого. Золотой телёнок Точно так и Быков-писака разительно непохож на…

  • В этот день 3 года назад

    Этот пост был опубликован 3 года назад!

  • прастити

    — Нет, вы первый воздержитесь от употребления слова «Сталин». Сталин — мираж, дым, фикция! Что такое этот ваш Сталин? Злобный старик с клюкой?…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments