Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Categories:

Синдром Черныша (рассказы и пьесы). Дмитрий Быков

Пёстрое лоскутное одеяло. С бору по сосенке. Что есть в печи, на стол мечи. Вот и вымел, вытряхнул всякое. Не пропадать же добру.

Грубо, условно, на пальцах, с множеством оговорок и извинений, но новеллистов можно разделить на стилистов и сюжетников. Первые озабочены преимущественно тканью повествования, которая, будучи верно сотканной, становится почти самодостаточной. Ею упьётся эстетствующий читатель, и ничего уже более не захочет.

Вторых интересует лишь сюжетная линия, либо же, таких мало, хотели-да-не-могут – слогом не вышли, вот и приходится сюжетничать. Зато читателей несравнимо больше набегает. Эстетствующей публики в природе мало, всё больше за похождениями следит.
В свою очередь, сюжетники делятся на квадратно-гнездовых и концовочников. Сила последних – в неожиданном парадоксальном финале. Это когда «не рассказывай, чем кончилось, – неинтересно будет». О’Генри помните?

Сборник удивил странноватой особенностью ряда рассказов. Сидит себе автор вполне эстетский рассказик дописывает, вязкий, фактурный, атмосферный. Казалось бы, чего ещё надо? - в конце тихонечко точку поставь, не спугни, не сдуй ненароком опиумной дымки.

Ан нет, ретивый стилист не может жить без неожиданной парадоксальной концовки и зачем-то приклеивает свиной хвостик к тушке манерной золотой рыбки. А концовка эта всё портит, переводя сочинение из категории стилистических изысков в разряд анекдотов. Причём неожиданные концовки таковыми, как правило, не являются, решительно ничем давно уже обо всём догадавшегося читателя не удивляя.

Собственно, рассказы. Пройдёмся галопом.

Синдром Черныша. Хорошо выписанная, болезненно-депрессивная интеллигентская история с концовкой… от рассказа Роберта Шекли «Запах мысли».

Христос. Школьная трепетная стыдоба. Особенно концовка (опять она!). Литкружок Дома пионеров. Такого обычно потом стесняются, заливаясь краской и стараясь никому никогда не показывать.

Прощай, кукушка. Яркий, выпуклый и с моей точки зрения очень точный (сам его именно таким и вижу) психологический портрет героя – сразу понятно, кого. Поэтому раскрытие в конце, с помпой и треском, инкогнито кажется, по меньшей мере, странным. И так ведь ясно было о ком речь.

Маршрут. Конспирологический монолог мальчишки-параноика, который читателю предложено принимать за чистую монету. Автор, как и прежде, наивно убеждён, что раскроет все карты только в финале, а до того никто ни о чём не догадается.

Киллер. Совсем скверный по слогу анекдот со всё той же «непредсказуемой» развязкой. Но тут уже типа «прикол». Стоит заметить, что стилистического единообразия у борзописца не наблюдается. Пробует себя решительно во всём без всякой брезгливости.

Экзорцист. Милая лёгкая юмореска на литературную тему. Хороша для чтения с эстрады в передаче «Вокруг смеха».

Обходчик. Уютная, политизированная, формально фантастическая притча категории «Списанных» или «Эвакуатора». Хорошая проза.

Проводник. История из песни Пьехи «Город детства», в который таки можно купить билет. Потому история и мрачная. Брэдбери вам в помощь. Или Алёна Званцова.

Миледи. Пьеса в форме рассказа. Купе поезда, дама и три её кавалера, выясняющие отношения с битьём посуды, психологическим стриптизом и неожиданной концовкой. Дюрренматт и Пристли Мценского уезда. Причём с постмодернистским самостёбом. Пьеса употребима как одноактная антреприза, с коей можно чесать по городам и весям.

Девочка со спичками даёт прикурить. Ещё одна стыдно-престыдная стыдоба, которой стыдиться не перестыдиться. Это, граждане, остро социальный, бичующий все язвы памфлет, высмеивающий подлость верхов и мерзость бомонда, с узнаваемыми именами и фамилиями. Журнал «Крокодил» на том свете плачет от зависти крупными горючими слезами.

Предмет. Снова жирная клякса. Неуклюжая советская как бы фантастика или как бы приключения шутливо-иронической разновидности, но непременно с глубокой глубиной и чугунными намёками. Литература для детей и юношества. Ветхозаветные школьники нашли бы в ней «смыслы» и получили бы удовольствие от картонного остроумия.

Подлинная история Маатской обители. Осмысление арабо-израильского цивилизационного конфликта в форме терминологического лукавства – евреи, арабы, Израиль названы другими именами с получением на выходе абстрактной модели с подтекстом (ну ни в жисть не догадаться). Маяковский назвал бы такое глубокой философией на мелких местах, так как единственный минус авторских рассуждений в их избыточной очевидности. Раздражает ещё и манера письма, характерная для советской фантастики.

Лето в городе. Крепкий, как член Союза писателей, привычно-литературный рассказ о короткой любви, являющийся точным сюжетным переложением известного всей стране четверостишия:

Я вспоминаю, тебя вспоминаю,
Та pадость шальная взошла как заpя,
Летящей походкой ты вышла из мая
И скpылась из глаз в пелене янваpя.

Мужской вагон. Едкое обличение окружающих лирического героя, сиречь самого писателя, недочеловеков, как сказали бы теперь – ватников, и режима в целом, который на таких вот недоумках только и держится. Другими словами, «дабы вонючие мужики».

Битки «Толстовец». Остроумная сюжетная поделка с той самой неожиданной концовкой, но в данном случае и вправду неожиданной. Как и Миледи, короткая пьеса в виде рассказа. Тоже купе, конкурирующие любовники, предмет обожания. Скорее всего, оба рассказа – из железнодорожного цикла, о котором слышал, но читать вряд ли буду.

Поймал себя на нежелании читать дальше. Держусь. Кстати, странная у него оценка возраста: «девушка лет двадцати двух» или в другом месте – «девушка лет семнадцати». Бывает девушка лет двадцати или двадцати пяти, но девушка лет двадцати двух выглядит странно. 20, 25, 30, 35, 40 и т.д. – маяки в море неопределённости, круглые даты, около которых можно плавать. Но 22 или 17 – координаты точные.

Зато порадовал «мелкий деловар». Славный термин, надо запомнить.

Убийство в восточном экспрессе. Весёлое поначалу издевательство над провинциальным ажиотажем, вызванным разного рода Кастанедами, Борхесами, Кортасарами, Коэльями и Перес-Ревертами (надо бы строчными, но как-то рука не поднимается), самими фигурантами и всеми причастными к индустрии идиотизма, которое не могу не приветствовать, перерастает в просто-так-ерунду.
Всё тот же железнодорожный цикл.

Работа над ошибками. Всё тот же железнодорожный цикл. Криминальная драма с «неожиданным» финалом, в котором не сомневаешься с самого начала. Опять короткая пьеса в виде рассказа: всё то же купе и конкурирующие любовники. Не надоело?

Можарово. Вновь железка, но неожиданно сильная, невзирая на страшную обличительную актуальность. Даже благодаря ей. Идея Замкадья, остроумно решённая и доведённая до логического абсолюта. Блестящий ход.

Отпуск. Опять купейная, на этот раз загробно-мелодраматическая фантазия. Загробье вообще моя слабость. Не исключено, что именно отсюда Званцова и слямзила один из сюжетных ходов «Небесного суда». Понравилось – «…в такие минуты кажется, что Бог тоже толстый и тоже спит».

Ангарская история. Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы. Искромётное постмодернистское зубоскальство. Способ занять сознание.

Чудь. Да-да, опять железная дорога. И осточертевшие уже апокалипсические видения сочинителя. Очередной маленький «Эвакуатор». Что ж его так слабило-то в период написания? Медвежья болезнь. Хорошо хоть финал открытый.

Инструкция. Надо думать, последний опус из заказанного «Саквояжем СВ» цикла. Придумывать что-то было уже решительно невозможно – от паровозов тошнило желчью. Вот и выкрутился, доведя количество текстов до оговоренного в контракте, ничем уже не маскируя формальной дуристики самого последнего, пальцем деланного.

Борзописец не напрягается настолько, что с безапелляционным видом метёт совершеннейшую пургу, не удосужившись хотя бы в интернет глянуть.

«…Вы не скажете, если у нас сейчас одиннадцать часов, то сколько в Китае?
Если сосед задумается, то он инфицирован. Китай большой, в нём восемь часовых поясов».


Во-первых, не восемь, а пять. Во-вторых, и те отменили. Постановлением партии и правительства в Китае давно уже один часовой пояс – китайский.
А почему вдруг восемь? Так, сказал же: пальцем на коленке писано. Слышал, небось, звон, что часовых поясов в Китае, дескать, «..по 9-й восточный» насчитывалось, да лень наводить справки. Халтурка же, чего напрягаться?

Другая опера. Смешное до слёз, едкое злопыхательство, к счастью, никак не связанное с железной дорогой.

Всё, рассказы кончились, дальше пьесы, а пьес я читать не умею – только смотреть.

В сухом остатке: Прощай, кукушка, Обходчик, Проводник, Лето в городе, Можарово, Отпуск. И то не по гамбургскому счёту. По гамбургскому, может, только Можарово и останется.

Поначалу думалось, рассказы выстроены в порядке написания. Казалось, это многое бы прояснило. Ранние – слабые, сильные – зрелые. Увы. Поздние, если они поздние, тоже какие угодно. Упражнения руки.

И главная незадача: неясно чего от сочинителя ждать? В плане оправдания ожиданий. Ждётся же чего-то большого, продирающего, гусиной кожи, оцепенения, мрачного колдовства, как от некоторых его романов, скорее даже, эпизодов этих романов.
А ждал бы переливчатой дребедени – остался бы сыт и доволен, сладко подрёмывал бы сейчас на диванчике. То есть дело совсем не в щелкопёре и бумагомараке, а в требовательном не по адресу мне.

Его рассказы можно с удовольствием не читать. Или читать. Или забыть. Или зачем-то помнить. Он неровный, всякий, никакой. Его нет.

Поэтому в пору перефразировать райкинское: ты, Дима, в состоянии новеллистом не быть. И читатель в состоянии тебя не читать. Ну, зачем ему, скажите на милость, портить послевкусие от «Остромова»?

Tags: про книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments