Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Categories:

Долгое прощание

фильм и книга

Прежде чем плюхнуться в экранизацию, обязал себя прочесть саму повесть, о которой знал сызмальства – Трифоновым была больна мама – но, быть может, именно поэтому, так до неё и не добрался.

Любимая мамой, дряхлая от времени книга словно ждала меня, держась из последних сил, и с облегчением развалилась сразу же по прочтении.

Сейчас так уже никто не пишет. Кажется, немного по-ученически. Небезупречно. Неидеально.
Собственно, так тогда и писали. Без характерной манеры. Вернее, в одной на всех – соцреалистической.

Но безликость эта не только трифоновская, у него-то как раз в лёгкой форме, а безликость многих, пусть и не всех. Деревенщики или какие-нибудь флуктуации вроде Юрия Казакова – не в счёт.

Стилисты остались по ту сторону войны. Редкие уцелевшие, уже старые, с кряхтением перевалившие через фронтовую перекладину, доживали свой век и послушно молчали. Или же молчали их. А новые ещё не оперились.

Нельзя, прочитав фразу или абзац, воскликнуть: «Ба! Да это Трифонов!». Страницу-другую – можно, по обрывку истории, но не по фразе, обороту, предложению. Не по слогу.

Мало того, автор ещё изредка неряшлив.

«… уже Лялька сыграла три роли в театре, но всё была недовольна, хотела уходить, то съезжалась, то разъезжалась со своим горемыкой Григорием, и уже родилась и тут же умерла единственная дочка Варенька от менингита, а вопрос о саде всё не был решён».

Дочка Варенька от менингита? Может, «…и уже родилась и тут же умерла от менингита единственная дочка Варенька…»?

Тем не менее, будь я в семидесятые умственно дееспособным, повесть меня бы очаровала. Хотя положенный в её основу мотив неумолимости течения времени, которое всё меняет до неузнаваемости, до полной потери персонажей, и делает это непрерывно, не нов даже для читателя брежневской поры. Первым, если не изменяет память, засветился Ремарк, сравнивший человеческую жизнь с набором одноактных пьес, в которых нет сквозных персонажей. Ни один из героев предыдущей пьесы не повторяется в последующей. И главный герой – не исключение. Лягушка непохожа на головастика, бабочка – на гусеницу.

В шестидесятые зачитана до дыр повесть Ежи Ставинского «В погоне за Адамом», содержащая примерно ту же мысль применительно ко вчерашним героям войны.

Тем не менее, в описании запоздалого, болезненно затянувшегося завершения одной пьесы, вязкого перетекания её в другую, реинкарнации с мучительным, по живому, разрывом и невозможностью на него решиться, первенство, судя по всему, принадлежит именно Трифонову.

Кстати, пока не забыл: будучи к стыду своему незнаком с творчеством Юрия Германа, гадаю то ли Трифонов беззастенчиво позаимствовал у него тему утраченного времени, то ли, десять с лишним лет спустя, согрешил уже сценарист Володарский, столь же бесстыдно приписав словесно-мыслительную конструкцию покойного к тому времени Трифонова ещё более покойному Герману. Во всяком случае, всем известный закадровый текст, завершающий ленту «Мой друг Иван Лапшин», интернет-поиском в сочинениях Юрия Германа не ищется.

«А город наш двигается все дальше, через Унчу. Уже и в степи громоздит дом за домом. Засыпает овраги. Сносит, возносит. Заливает асфальтом. Соседка жалуется: в часы пик улицу трудно перейти. Народу и машин - тьма. И все больше номеров трамваев. Что ни год, то новый номер. А были только первый и второй...»

Зато находится он, ну почти он, у Трифонова и завершает уже «Долгое прощание»:

«А Москва катит все дальше, через линию окружной, через овраги, поля, громоздит башни за башнями, каменные горы в миллионы горящих окон, вскрывает древние глины, вбивает туда исполинские цементные трубы, засыпает котлованы, сносит, возносит, заливает асфальтом, уничтожает без следа, и по утрам на перронах метро и на остановках автобусов народу гибель, с каждым годом все гуще…»

То ли живой ещё Трифонов у мёртвого Германа, как бы это поделикатнее… того, то ли ухватистый Володарский слямзил у почившего уже Трифонова. Последнее более вероятно, но разрешить вопрос может только найденная цитата. Впрочем, я отвлёкся.

Трифонов много менее атмосферен нежели принято его рисовать. Он проще, яснее. С глубинами, но без бездн. В нём не так много полутонов и рефлексий, пусть когда-то и казался почти Чеховым. Впрочем, свои Треплев, Тригорин и Нина Заречная в повести как раз присутствуют.

Экранизация Урсуляка старательна. С постоянной печальной музыкальной подложкой, которая по большей части и создаёт настроение картины. Но это попытка создания поэтического кино без достаточных на то оснований. Даже классическая музыка не вытягивает. Трифонов с Пастернаком, который то и дело звучит в картине, не очень-то сочетается. Скорее уж с Евтушенкой какой-нибудь. Да и выбрал бы из того же Пастернака что-нибудь незаезженное, ан нет – «Снег идёт». Пошлость.

Не стоило перегружать опус и натужными, притянутыми за уши, словно рояль к кустам, артефактами: машинописными списками того же Пастернака или, к примеру, романсом на стихи Цветаевой. Всё ж таки не школьный конкурс «Что ты знаешь о 50-х?», чтобы вываливать перед разгорячённой публикой все свои сомнительные познания. Не детский утренник.

Трифонов вообще не достаточный повод для представления времени. Он совсем не певец эпохи. Да и эпоха-то рыхлая. Её и петь скучно.

Режиссёр меж тем не унимается. Юрий Валентинович и подумать не мог, что проходной его персонаж, Александр Васильевич Агабеков, станет так подозрительно похож на Лаврентия Павловича.

Всё хотел кульминации. Она у Трифонова плохо прописана. В повести две составляющих. Одна – та самая бесповоротная трансформация персонажей, неумолимое течение времени, смена одноактных пьес, о которых писал выше, другая – тонкая ревнивая мелодрама. В ней-то и ждал выплеска. Увы.

Можно было ухватиться за протянутую писателем соломинку и обыграть отсутствие героя в пространстве – «Мы не можем выдать вам справку. – Почему? – Потому что вас нет» – развить, заменить иносказание буквальной реальностью, заставить мыкаться бледной тенью среди плотных осязаемых розовощёких персонажей на манер героя «Шестого чувства». Кино всё-таки. Но и тут – увы.

Говорил уже, экранизация напряжённо старательна. Постановщик явно робеет перед литератором, и решительно непонятно, зачем замахивался. Похоже, просто напомнить. Чтоб юная поросль не забывала, и не сгинул культовый когда-то, безмерно любимый режиссёром автор в пучине беспамятства.
Ежели так, то всё простительно, нечего и придираться. Отдача сыновнего долга – дело святое.
Tags: про кино, про книги
Subscribe

  • (no subject)

    По поводу всем известных событий. Остыв и спрятав на минуту верёвку для линчевания. Давно пою, кто меня читает периодически, тот знает, об…

  • имперское

    Только обуяет стремление к покорению Константинополя или отождествления себя с оным, так всякий раз третий Рим оборачивается для нас форменной…

  • (no subject)

    И да, день скорби это сегодня, а день победы - 9 мая. 9 мая - праздник, а сегодня траурная дата. Та самая, скорбная, когда не надо веселиться.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

  • (no subject)

    По поводу всем известных событий. Остыв и спрятав на минуту верёвку для линчевания. Давно пою, кто меня читает периодически, тот знает, об…

  • имперское

    Только обуяет стремление к покорению Константинополя или отождествления себя с оным, так всякий раз третий Рим оборачивается для нас форменной…

  • (no subject)

    И да, день скорби это сегодня, а день победы - 9 мая. 9 мая - праздник, а сегодня траурная дата. Та самая, скорбная, когда не надо веселиться.…