Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Поиск предназначения. С. Витицкий (Борис Стругацкий) 1995

Рубрика Книжные старинки

Поначалу казалось, опус категории «надо что-то писать, вот и пишу». Роман обо всём. Депрессивное, автобиографическое по сути обозрение с до поры вялой мистико-авантюрной интригой, проступающей лишь к середине повествования, в котором приметы времени и жизненные наблюдения, занимательные факты и скорбные случаи, вымыслы и хитросплетения, словно бусины на ожерелье, держатся связующей ниточкой образа главного героя и невыносимости тоталитарного бытия, впрочем, вполне наигранной. Кстати, мальчик Ванечка из быковской «Орфографии» родом явно отсюда.

Однако, начиная с середины, опус читается уже споро, благо неожиданно обретает черты привычного для автора жанра, причём с излюбленной даже темой – сверхчеловека как неминуемой стадии антропогенеза. Белокурой бестией, кто бы сомневался, становится неприметный научный сотрудник в белом халате, латентный диссидент и, разумеется, талантливый литератор.
Первая половина сочинения, правда, сулила совсем иное, но щемящей реалистической исповеди, подводящей итог карьере фантаста-мыслителя, как это было, скажем, у Лема, так и не случилось.

Рассыпался, наконец, постылый мир, в развале которого автор столь пламенно участвовал. Вместе с миром развалился и он сам. Оказалось, миром и был. Как Дориан Грей – столь ненавистным ему портретом.
На дворе 1995 год, и он в самом начале пути от вдохновенного антисоветизма к столь же яростному неприятию постсоветской реальности. Последнее придёт, а ныне свежи ещё неотмщённые комариные расчёсы.

Окрест пепелище. По привычке надо что-то писать. Вот и пишет о наболевшем в прошлой жизни. Что было, что вытряс из письменного стола крохами, ресторанными салфетками трижды проклятого им времени. Ни о чём и обо всём сразу. О себе. О вездесущем ка-ге-бе, что подслушивает из каждого утюга, подсматривает из каждого унитаза и вербует каждую встречную поломойку. Халтурит, разумеется, – писать-то по любому счёту не о чем. Только остросюжетная составляющая и спасает.

Пишет, кстати, весьма неряшливо. На чём ловил их двоих и раньше. Теперь вот только его.
С трудом заставил себя одолеть даже посвящение.

Милым друзьям моим, с которыми я сегодня – чаще или реже, но – встречаюсь, и тем из них, с которыми, может быть, не встречусь теперь уже больше никогда.

Ладно бы только ненужное «я» и «с которыми» вместо «с кем», но тут «теперь уже больше». Одного из представленных наречий вполне достаточно, в крайнем случае, двух. Так что закалённый сразу на входе, о «закаченные глаза» вместо закатившихся и ещё множество всякого сора я более уже не спотыкался. Впрочем, вру, «противоположных между собою чувств» заставило-таки икнуть.
Неужто профнепригодность? Возрастная или по потере соавтора? Кто знает… Они, кстати, похожи были друг на друга как братья Соломины. То есть, никак.
Потом, впрочем, текст выровнялся. Или это я попривык. В итоге вчитался и как-то даже втянулся.

И всё бы ничего, если бы не сокрушительные, завершающие конструкцию блоки. Вернее, завершительные и сокрушающие эту самую конструкцию.
Стругацкие вообще явление странное. Творили какими-то надрывными набегами: громкими кусками, пряными отрывками, дрейфовавшими в кисельной жиже солнечного, чрезвычайно простенького письма, словно вынутого из романтических шестидесятых – из опусов о чистых сердцем покорителях атома, космоса и тайги. В лучших вещах кисель сводился к минимуму, а то и вовсе отсутствовал. Но такое встречалось нечасто.
Лучше точнее и раньше других подметил эту специфическую манеру Синявский, совсем не имея в виду Стругацких:

Персонажи мучаются почти по Достоевскому, грустят почти по Чехову, строят семейное счастье почти по Льву Толстому и в то же время, спохватившись, гаркают зычными голосами прописные истины, вычитанные из советских газет: «Да здравствует мир во всем мире!», «Долой поджигателей войны!».

Идущий на коду роман писан именно так, по-пионерски. Светлой лирикой опостылевшего полдня 22 века, когда у героев вдруг не всё гладко, и они вынуждены решать нелёгкую задачу с непременным нравственным выбором. Сокращение словарного запаса при этом чувствуется физически.

И ладно бы пионерлагерь, так ведь нет, постперестроечный понос в стиле торжественно-философических бизнес-романов: с жидким социальным прогнозированием и большим человеком на персональных вертолётах и чёрных Мерседесах. Одно название финальной части чего стоит – «Босс, Хозяин, Президент». Сразу же вспоминаются пресловутый сборник 1990 года «Вождь. Хозяин. Диктатор» и столь же постыдный фильм Павла Лунгина «Олигарх». Гигант расправил плечи, простите мне мой французский. Красной ртути не хватает.

Олигархами и крёстными отцами творческая интеллигенция в то время боязливо восхищалась, старательно находя в них инфернальную мудрость и мужскую стать, и во что бы то ни стало старалась быть к ним вхожей, точно так же, как шестью десятилетиями раньше – к чекистам.
Повествование, меж тем, вырулило на ещё одну излюбленную автором тему. В главном герое окончательно и неумолимо проступили черты прогрессора, на этот раз внутреннего. Ба! Да это всё тот же дон Румата Эсторский, повелитель стихий, ныне олигарх и крёстный отец. Только старый.

Возвращаясь к опусу, имеем в сухом остатке последовательное и совсем негладкое сочленение четырёх обособленных сегментов:

1. Драма жизни под гнётом тоталитаризма и пятой органов (почти литература).
2. Детективное расследование с постановкой всех точек над «и» (почти экшн).
3. Осень Демиурга. Первые годы 21 века, тревожные и заревые. С волевым полубогом, конкретно решающим все вопросы, с большой и опасной политикой, с дымкой неизвестности над покровами грядущего и всё с тем же прогрессорством. С народцем вот только не повезло. Впрочем, как всегда.
4. Безрадостная кончина Руматы, которому, наконец, изменила удача, и который так и не справился с кровавым Арканаром.

Ощущение, что писалось всё это по отдельности, а потом созрела сквозная идея, и наработки оказались вдруг очень кстати.

Понимаю, нехорошо так с покойником, тем более калекой, за два десятилетия до смерти лишившимся брата и среды обитания. Наконец, глупо дегустировать давно всеми выпитое и выветрившееся.

Но мучимый книжным голодом вынужден за неимением лучшего находить пропитание абы где и с постыдной смелостью пинать дохлого бегемота*.


* /метафора, если что/.
Tags: про книги
Subscribe

  • (no subject)

    А ещё уже который год они отчего-то называют троцкизмом и неотроцкизмом тривиальный прозелитизм. Неоконсерваторы, т.е. агрессивные капиталистические…

  • (no subject)

    сибирские мэтры пельменье и грузинские мэтры хинкалье... люблю дурацкие слова

  • Мультур

    В таких случаях принято говорить: это всё, что я вам нужно знать о телеканале Культура.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments