Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Categories:

Опосредованно, Алексей Сальников

И снова всё второпях: «втерались» вместо «втирались», или не опечатка даже, а суржик какой-то, не по недосмотру ведь: «горе за умерших» в значении «скорбь по умершим», не говоря уже о кочующем из опуса в опус «садят».

Торопыга меж тем задался целью каждый раз писать новым слогом, намеренно не вырабатывая узнаваемого почерка. На сей раз приятно удивил вкраплениями словесных редкостей, вроде глагола «ставиться» в значении «замирать», «отключаться» в отношении человека (напрямую-то ставиться = замерзать, твердеть, студенеть, к примеру, «река стала» и «река ставится», когда ещё не совсем). Глагол, впрочем, кажется какой-то региональной диковиной.

Характерен лишь общий для трёх романов, авторский стиль обращения с реальностью. Она у него чуть изменённая, расстроенная, как «питьевая вода исправленная» в рецептуре водки, или же у музыкальных авангардистов есть такой термин – «подготовленное фортепьяно».
Приём не нов, нобелиат Исигуро по большому счёту именно им, в «Не отпускай меня», и прославился.

Это исключительно про искусство. О магической силе искусства вообще и о наркотическом опьянении от настоящей поэзии в частности. «Тарковский – это ведь наркомания чистой воды», – замечает автор устами своего персонажа. Неистово подпишусь. Она и есть. Сам многие годы сижу на игле.
Любое истинное искусство есть наркомания чистой воды.

Сочинение явно перекликается с «Библиотекарем» Елизарова, и да, тоже роман-гипербола. И да, хвалебная ода самодостаточности формы, форме ради формы. Формализму.

О том, что правильная форма, вернее, любое истинное искусство, искусство с большой буквы, содержит элементы условного НЛП, а содержание не более чем предлог для существования формы, для донесения этих изменяющих сознание элементов.
И нет никакого единства формы и содержания. Есть только форма. Или же её нет. Но в этом случае т.н. содержание теряет какой-либо смысл. Как локомотив без состава.

Безусловно, вагоны без паровоза не двинутся, но назначение паровоза сугубо служебное, утилитарное, он – необходимая обуза. Как жир в молоке. Понятно, что без него груз доставлен не будет, и да, выходит, что и сам он есть часть груза, ибо везёт среди прочего и самого себя. Но не его ждут на другом конце пути, а то, что он за собой тянет.

Это чем-то похоже на понимание Торы, которая по убеждению каббалистов не более чем шифрограмма, упаковка, формат для запрятанного в ней и веками разгадываемого истинного содержимого.
Разумеется, без рассказа про колена иудейские и приключения древних семитов шифровка осталась бы всё той же шифровкой, но для несведущего превратилась бы в бессмысленный и неудобоваримый набор букв.
А тут: «Тетя Эльза гостила у нас Берне, Лозанне, чувствует себя хорошо, только очень скучает» - кому надо, то поймёт, кому не надо, посочувствует тёте Эльзе, чем, с точки зрения каббалистов, и занимается праздная, в основном, христианская публика, читая т.н. Ветхий Завет в переводе на свои дикарские языки с полной потерей истинного смысла, ибо большое божественное откровение запрятано в исходной композиции букв еврейского алфавита.

Волшебство поэзии в её форме. Она из тех литературных категорий, что ближе всего к музыке, а музыка – единственный вид искусства, в котором есть только форма. Поэтому любое настоящее искусство асимптотически приближается к музыке. Чистая форма – недостижимый, неосуществимый абсолют, к которому, однако, необходимо стремиться.

Озабоченный похуданием технолог может сколь угодно обезжиривать молоко, шаг за шагом приближаясь к нулевой жирности, однако молоко вообще без жира распадётся на фракции и перестанет быт молоком. Это как с достижением абсолютного нуля в лабораторной физике. Как «дыр бул щил убещур» какой-нибудь.

Третья прозаическая книга Сальникова не что иное как манифест формализма, манифест чистого искусства, волшебной поэзии, манифест по-настоящему талантливого, противостоящего серому, тому, что без искры божьей, без «прихода».
А ещё это манифест полного освобождения языка, ибо язык великий и могучий паразит, живёт сам по себе, за наш счёт существуя, нами питаясь и управляя, при этом от нас не завися. Он вообще великий искуситель.

В остальном же это просто роман, русский городской роман, «Жизнь Елены N» или «История Елены N». Манифест обитает где-то внутри романа. Кому-то интересен исключительно манифест, кому-то – неторопливая история Елены N. Они не неразрывны. Мне по вкусу и то, и другое.

Последние три главы, однако, не то, что расстроили даже, а притомили. Не слишком ли много лесбиянок на один квадратный сантиметр? И к чему вдруг тихий антисоветский надрыв, все эти ЕДР, нашисты, юнармия?
Ощущение, что сказать далее уже решительно нечего, а объём необходимо добирать, выжимая последние капли и наматывая их на кулак. Вот волнами и накрывает, причём периодически, ибо в разные места готового уже опуса вставляет сочинитель свои расширительные пространности.
И ещё. Похоже, он исписался.
Tags: про книги
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments