Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Categories:

Три дня Виктора Чернышова, Марк Осепьян, 1968, СССР

Кризис безверия. Безыдейности. Никому ничего не надо. Пустота и общая неудовлетворённость. Чем – неясно. Конкретных претензий не формулируется.

Работа вроде есть, уверенность в завтрашнем дне – тоже. И прочие блага советской цивилизации применительно, что немаловажно, к гегемону, к рабочей косточке, то есть во всю ширь и глубину – тоже имеются. А на душе пусто. Ржут скабрёзно над комсомольской активисточкой. Она и сама чувствует себя неуверенно в плане сознательности. Потому что все на всё давно уже положили с прибором. Собрания для галочки, всё для галочки. «Устав от КПСС», как шутил незабвенный Кнышев.

Агония сытой пока империи, обитатели которой отныне никого не боятся. Последние пламенные уходят вперёд ногами, а над ними украдкой, в кулачок, прыскают. Агония, которую и агонией-то никто не считает, просто общей какой-то усталостью и ржакой надо всем. Потому что зы. Безвременье.

Знали бы они, что воистину страшно, и как будут через четверть века вожделеть этих вот пустопорожних времён, когда и работа, и уверенность, и пивка в парке попить после смены, и на похоронах старого большевика от имени и по поручению комсомольской ячейки отмаяться. Как скучать они будут потом по этой скуке…

Три дня из жизни молодого рабочего, не нашедшего себя. Может, пока, но, скорее всего, вообще.
Заводские будни, необременительный дом с матерью и свободное время среди такой же, как и он, обтирающей стены домов дворовой протоплазмы, в которой кто студент, кто маменькин рохля, кто начинающий рабочий, а кто и мерзавец-заводила – неформальный лидер, как назовут таких через пару десятилетий.

Авторы настаивают на пустоте существования как героя, так и всего его поколения. На его бессмысленной маете, сулящей империи неминуемую погибель. Ибо рано или поздно наступит их время, а они такие, какими показаны. И ведь не поспоришь, так и случилось.

Лента вообще содержит множество незатейливых метафор. Герой – первый из семьи воспитанный в городе. Деревенский его дядька, оказавшийся в Москве проездом, остро чувствует в нём чужака. Чужак же принимает селянина снисходительно. Он вообще без роду, без племени.

Это, собственно, Афоня. Его первый дубль. Только без дурашливого обаяния, без простецкой чудаковатости, без ярко выраженной позитивной индивидуальности. Без фриков-собутыльников, вообще без комедийной ноты. Сонный Афоня-имбецил. Такой и убить может ненароком, за компанию. Зато с узнаваемым отголоском французской Новой волны. Это уже о фильме в целом.

Он о том, как общий кризис безверия накладывается на персональный кризис самоидентификации некоего Виктора Чернышова, как типичного представителя. И тут он в чём-то даже Брат. Только инертный, инфантильный, совершенно не желающий себя находить. На армию у него вся надежда. Не исключено, дембельнувшись, Виктор Чернышов и превратился бы в Данилу Багрова. А пока увы.

В эпизодических и полуэпизодических ролях много уже известных и ставших потом таковыми актёров. Юные Теличкина с Гобзевой, свежий Лев Прыгунов, Шукшин даже, в коротенькой роли хамоватого правдоруба, и, само собой, первая большая роль Геннадия Королькова, всю жизнь игравшего типичного Геннадия Королькова.

Герой Королькова и сам Корольков связаны городом Рославлем – оба оттуда. Сценарист Григорьев почему-то за Королькова зацепился.

Плакатная концовка только портит многое, если не всё.
Tags: про кино
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments