Михаил Дряшин (dryashin) wrote,
Михаил Дряшин
dryashin

Categories:

Синонимы (Synonymes), Надав Лапид, 2019, Германия, Израиль, Франция

Формально это о попытке смены национальной идентичности в пользу новой, в известном смысле противоположной. В данном случае не еврейской даже, а израильской – на французскую. Безоглядное, как в омут, погружение в новый язык, специфику с намеренным и полным отречением от себя былого.
История и начинается с символического перерождения. Героя в буквальном смысле обкрадывают до нитки, оставляя совершенно голым, в чём мать родила – новорожденным. Всё, что связывало его с прошлой жизнью, в одночасье исчезло. Вплоть до пирсингового кольца на губе, которое голый репатриант без сожаления дарит своему французскому спасителю, обрубая тем самым все концы.

То, что репатриант, как раз неслучайно. Тут вообще все шаблоны навыворот. Мы же знаем, репатриант это когда в Израиль, а не наоборот. Тем более, евреи, запуганные антисемитами, все, как один, рвутся из Франции на историческую родину. Так принято считать там, куда они якобы рвутся. Но обратный процесс, если он идейный, тоже репатриация. Тоже выбор новой родины взамен опостылевшей.

Если герой эмигрирует из родной Франции на Палестину, из принципа не произнося отныне ни слова по-французски и во что бы то ни стало стремясь ощутить себя сыном Земли обетованной, история получается вполне себе типической. Обратное же кажется нонсенсом, как минимум, странностью.

Автор и пытается посмотреть на аксиоматичные для его соотечественников вещи, в первую очередь, на «алию», глазами не вовлечённых. И этой гранью представление обращено, конечно же, к израильской публике.
Для полноты охвата диковинок явлены даже еврейские экстремисты отчётливо не ашкеназийской наружности, намеренно провоцирующие столкновения с французскими наци. Да ещё явлены так, что далёкий от темы зритель задаётся вполне резонным вопросом: а что они, собственно, вообще во Франции потеряли эти лица марокканской национальности?

Герой меж тем болезненно переживает своё израильтянство, ощущая его как острую форму глухой провинциальности, сектантского варварства с беспрерывной озабоченностью вопросами крови и прочей специфической дребеденью, находящееся в разительном контрасте с такой лёгкой, такой манящей, такой беззаботной и такой космополитичной французскостью.

Иов, так зовут жертву самоедства (а как же иначе?), в бегах. Из внутренней своей казармы. Его ищут родные, он же яростно отбивается, беспрерывно, словно заклинания, бормоча французские синонимы из словаря, ощупывая их языком, радуясь разнообразию лексикона (иврит, видимо, скуднее) и принципиально иным вкусовым ощущениям.
А ещё беглец подозревает, что его всю жизнь водили за нос: бьют таки не по лицу, а по паспорту. Что можно просто жить в другом измерении, перейти в иную плоскость существования, и всё актуальные прежде язвы (Иов же) растворятся в воздухе, будто пух, сдуваемый с одуванчика. Ассимиляция как абсолют, тотальная перелицовка души.

Израильтянство и французскость явлены мягко и, в общем, условно – как две противоположные формы мироощущения. Что-то вроде Востока и Запада у Киплинга, белого и цветного. Точнее сформулировать сложно, ибо о вкусах.

И да, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись. Герой сколь ни старается вписаться в ландшафт, так и остаётся для него инородным телом. Идиотом, чтобы не скучать в троллейбусе. Пресыщенный город видит в нём лишь милую и пустую забаву – простака с периферии. Здесь он никогда не будет своим. Не по жестокосердию окружающих и собственному прямодушию, и не потому даже, что он и вправду не в себе, а из-за неодолимых цивилизационных различий.
Простолюдин юн, ярок, чист душой, воспринимает всё буквально, столичные же штучки стары сердцем, блёклы и криводушны. На самом деле они тоньше, сложнее, взрослее и, разумеется, ощущают себя уходящей натурой. С точки зрения розовощёкого варвара – они и вовсе мёртвые. Парижская империя времени упадка. Ещё лет сто, и не перед кем будет комплексовать – сами вымрут.

А пока он безнадёжный провинциал, деревенщина, возжелавшая стать парижанином. Во избежание возможных уколов совести горожане старательно с ним повозились, проявив деятельное участие и исполнив свой гражданский долг даже сверх необходимого. А потом он наскучил, как наскучил бы любой сельский дурачок. Дурачок же искренне надеялся на взаимность, хотел стать равным среди равных, совершенно не понимая, что дальше сеней его всё равно никто не пустит.
Уже потом, смотря на выплёскивающего эмоции туземца, воспитанные взрослые отводили глаза и вежливо улыбались, стараясь не доводить ситуацию до скандала.
Городские они вообще все трусы и лицемеры, вызываешь их на бой – не идут, только смотрят на тебя как-то странно.
Так что пейзанам всё же лучше обитать в родных им краях, среди себе подобных. А тут сколь ни стучись – не откроют, и на откровенный разговор не выведутся. Скользкие.

И последнее. Обратите внимание: речь не о евреях вообще, только об израильтянах. Особая субкультура. Ну и речь веду не я, а Надав Лапид. С меня взятки гладки, я лишь фиксирую.
Tags: про кино
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments