Закрывая тему выборочных немецких пенсий

Заяц думал, что танковая атака направлена против него.
Илья Ильф

О ситуации с выплатами евреям-блокадникам на пальцах, если кому интересно.
Существует особая структура – Конференция по материальным претензиям евреев к Германии, Inc. (Конференция по претензиям). В статусе её не совсем разобрался, но как минимум, при власти. Конференция эта занимается установлением адресатов жертв Холокоста и предоставляет найденную информацию германским властям, которые после формальных процедур осуществляют компенсационные выплаты по означенным адресам, тем, кому такие выплаты не были назначены ранее.

Понятное дело, что Конференция по претензиям евреев занимается претензиями именно евреев, все остальные национальности ей до лампочки. И в этом нет ничего предосудительного. Евреи имею право добиваться помощи для евреев.

Идём дальше. В дежурный заход по установлению пострадавших евреев Клаймс Конференс (она ещё и так называется) выявила новый перечень неохваченных доселе жертв Холокоста. Цитирую:

НЬЮ-ЙОРК, 6 октября 2021 г. Сегодня Комиссия по еврейским материальным искам к Германии (Клеймс Конференс) объявила о важном достижении для переживших Холокост: впервые ежемесячные пенсии для переживших Холокост были утверждены для евреев, переживших блокаду Ленинграда, а также для евреев, скрывавшихся во Франции, и тех, кто пережил преследования в Румынии, и в настоящее время не получает пенсий, связанных с Холокостом.

Но в блокадном Ленинграде не было никакого Холокоста. Был геноцид всего населения города вне зависимости от национальности его жителей. Всем было одинаково страшно, жутко, невыносимо. Запредельно. Слова бессильны, их не подберёшь. Всем. В отличие от евреев Франции или Румынии, где был именно Холокост. Их там пытались убить только за то, что они евреи. В Ленинграде же их, как и всех прочих, убивали за то, что они ленинградцы. Немцы убивали, морили, обстреливали. На равных со всеми основаниях. Они не скрывались от антисемитов. Их не преследовали за то, что они евреи.

Но фиг с ней, с неудачной формулировкой. Евреи страдали, еврейская организация им помогает. Помогает своим. Имеет полное право. Разумеется.

Однако, как описано выше, со списками ещё живых пострадавших функционеры Клеймс Конференс приходят на встречу с представителями германских властей, чиновников и казначеев. Чтобы те осуществляли выплаты от имени и по поручению Германского правительства в соответствии с предоставленными Клеймс Конференс списками.

Те и осуществляют. И тут уже начинается форменное непотребство. Потому что Германия, а теперь это уже точно она, платит выжившим блокадникам-евреям, но не платит остальным живым ещё блокадникам, коих совсем немного. Каждый наперечёт.

Со стороны это выглядит сами понимаете как. И немцы, а теперь это именно немцы, а не евреи из Клеймс Конференс, должны это понимать. Но не понимают. Или не хотят понимать.

В этом вся суть претензий к Германии, ибо повела она себя скверно.

Но даже из этой ситуации, руководствуясь жлобскими мотивами, можно было бы выйти с честью.
Для этого деньги должны приходить евреям-блокадникам из какого-нибудь еврейского фонда, а не от германских властей. Взносы же в означенный фонд могут идти в том числе и из германской казны, как рядового акционера. И шли бы по факту только оттуда. Но как бы среди прочих.
Но распоряжаться активами необходимо формально не немцам, а евреям. Те же яйца, только в профиль. Но тогда выплаты евреям-блокадникам от лица еврейской же структуры не выглядели бы этическим безобразием. А тут форменная пакость.

Поклонская и Кабо-Верде

А вот ведь кристальной чистоты сердца и чеканного мужества сказочная красавица с огромными голубыми глазами, неподкупная, душой не кривящая, самоотверженная и мечтательная, с испепеляющей неизбывной страстью к мученику Николаю, коему была бы верной женою, будь на то воля Господня.
Такая грешным только мешать и способна в их чёрных начинаниях. Но не поднимется даже у самого распоследнего мерзавца рука на трогательный тонкий стебелёк.
Единственный способ справиться с такой – отправить живой в райские кущи, в Эдем, как отправил когда-то Еноха и Илию. Ибо не ссылка это, а награда. Недостойны мы пока такой светлой праведницы. Она же достойна неизмеримо большего. Притом никак не мученического удела. Ибо невинна и чиста в сердце своём.

А если серьёзно, есть во всём этом нечто погребальное. Кажется, мы её никогда уже больше не увидим. Пока сами, не все, но лучшие, не отправимся на Кабо-Верде. Но это уже как Всевышний распорядится.

А если совсем серьёзно: не ко двору пришлась. В наших условиях добродетель уже чудо. И её вполне достаточно, чтобы рулить страною. Даже ум избыточен и необязателен. Да где ж ту добродетель взять? Вот явилась одна с присвистом, и ту сослали.

Улицы разбитых фонарей, как робкая попытка Новой волны

Самый первый сезон бережно храню. Менты стали тогда явлением, прорывом, глотком свежего воздуха. Года три страна носила их на руках, они же поправляли своё материальное положение, не брезгуя откровенным чёсом по самым медвежьим её закоулкам.
Потом страна устала и остыла, а прохиндеи (к тому времени уже точно они) начисто стоптались, один в один походя на наспех сколоченные агитбригады, возникавшие в третьесортных домах отдыха раз в заезд. С пошляком-конферансье, спившимся карточным фокусником и располневшим баритоном из хора областной филармонии.

Феномен сериала, однако, в том, что на кроткое время он магическим образом объединил высоколобых с непритязательными.

Непритязательных объяснить легче. Впервые назвали ментов ментами, узаконив и реабилитировав негативный доселе жаргонизм, сделав его нейтральным и показав ментов без пафоса или обличения – людьми живыми и даже порядочными. Да ещё и остроумными. Хохмачи-затейники. Хулиганьё киношное. Всенародный фурор.

С притязательными сложнее. Ибо поплыли образованные на непривычной форме подачи. Вернее, привычной, но совсем из другой жизни – французской начала шестидесятых – которую они обрывками, но видели. С экранов, разумеется. Манеру эту, расхлябанную, непричёсанную, нарочито любительскую, точнее, как бы на коленке сделанную, назвали тогда и навечно – Новой волной. Просуществовала она недолго, от силы лет пять, оставив после себя россыпь шедевров. И создатели «Улиц разбитых фонарей» явно были ею насмотрены.

Но скорбное началось не со свар даже внутри телебанды, а с того, что в самом начале нулевых попытались «Фонари» облагородить. Чтоб смотрелись не такими тусклыми, а солидно, не за пять копеек. Не по-нищебродски. Известность-то федеральная. Так и возникла «Убойная сила» и прочие ответвления.
В то время высокобюджетные ладно слепленные сериалы были как раз на коне. Опять же Маринина на пике продаж.

Вспомним, что Шаброль в своё время ушёл из Волны в коммерцию и навсегда застыл на пресных и гладких детективных историях для мелких буржуа и буржуа средней руки. Чтобы ничто не резало ни глаз, ни слух. Сделал он это, впрочем, вполне осознанно. Наши же фигуранты убили глянцем Новую волну, похоже, даже не ощущая этого. Из самых лучших побуждений.

Дальше всё уже окончательно пошло вразнос и клепается по сей день, как горячие пирожки – каждое утро по пучку, превращая милый сердцу город в кузню беспрерывной криминальной халтуры категории D.

Все эти литейные, опера с братанами, хроники убойного отдела, ментовойны в питерских подворотнях, снятые на мобильный телефон, короче, многолетняя продукция НТВ – всё это начиналось с тех самых, первых свежих и бесподобных «Улиц», множимых потом кустовым методом. Превращённых в ветвистую структуру, в сад расходящихся трупов, с непременным героем одного из предыдущих опусов, возникающим и сразу же исчезающим в первой серии нового. Для связки. Передал эстафетную палочку и свалил. Как наркокурьер.

А самый первый сезон храню бережно. Как успешную попытку Новой волны на новом витке. Хочется верить – осознанную. Почти Годар, пусть и районного масштаба. Для притязательных.

Неудача Пуаро (5 серий), Сергей Урсуляк, 2002, Россия

Сто первое перенесение на экран, да ещё и на фанерный, телевизионный, культовой глыбищи, лучшего детектива всех времён и народов, хрестоматийного образчика жанра, и прочая, и прочая.

Казалось бы, с чего вдруг? Понимаю, поставить что-нибудь редко оживляемое, почти забытое, на чердаке найденное, ученическое или незавершённое, за что мало кто брался, а тут…

Впрочем, роман притягателен, сам просится в шаловливые руки, ибо обладает редким для жанра достоинством – отсутствием разочаровывающей концовки. Поэтому и перечитывать не возбраняется, и пересматривать интересно.

А значит, задача сделать фильм не одноразовым не требует запредельного волшебства и неистовых ухищрений, она вполне по силам просто умелому постановщику, тому самому, хорошо нам знакомому – крепкому, средней руки.

Однако ставить общеизвестное как все – себя не уважать. Смысл предприятия теряется. Не спасёт даже звёздный актёрский состав. Если уж делать, то делать не по-большому, конечно, но по-новому, найдя в истории нечто иное, не замеченное другими. Или придумать это иное с чистого листа.

Вот и пришла мысль, робко предполагаю я, разыграть английскую головоломку на манер чеховской (в фильме: «русской») пьесы с готовой пролиться слезою и щемящим сердцем. О заеденной бытом и безденежьем жизни. Притянув Чехова за уши, но не сильно, с любовью.

Ближе к финалу интерпретатор намеренно проговаривается, переиначив одну из сцен, вкладывая в уста Пуаро и запертый рояль с потерянным ключом, и слова другого персонажа «странный у нас произошел разговор – как в какой-нибудь скандинавской пьесе», только вместо «скандинавской» – «русской». И сразу же слышится марш Моисея Вайнберга из мхатовских «Трёх сестёр». Урсуляк – большой затейник.

А прочая музыка – беспрерывным ежеминутным фоном, с погребальной какой-то интонацией. И история, как исповедь, дневник изначально обречённого, когда одна только мечта – о пароходе, чтобы удрать в Москву-Москву из дыры-дыры. И пароход этот, роскошный океанический лайнер, олицетворяющий побег от рутины в другую жизнь, на самом же деле – неизбежную физическую кончину рассказчика.
Ибо уплыть отсюда можно только одним способом – вперёд ногами.

Рассказчик, кстати, доктор-графоман. В общем, всё сходится.

Нас бросала молодость на кронштадтский лёд...

Детская задача: Кого жалко, восставших кронштадтских матросов или тех, кого в крови горячечной бросила молодость на кронштадтский лёд?

Ответ: Никого. Ложная дилемма.

Не жаль ни вмёрзших в лёд разнообразных Багрицких, ни жертв подавления Кронштадтского мятежа 1921 года. Естественно, если это не старики, женщины, дети или случайные прохожие.
Думаю, островных офицеров с домочадцами мученики-борцы за правильную власть Советов к тому времени уже съели, не поперхнувшись.

Зеркало, Андрей Тарковский, 1974, СССР

Жанр, представленный в 1963 году Феллини в виде 8½, к которому он подходил осторожно, шаг за шагом, став в итоге его первооткрывателем. Лента ознаменовала тогда фазовый переход с решительным отступлением от реализма. С этого момента Феллини никогда уже не был прежним.

Потом придуманное им хлынуло изо всех щелей. Свои 8½ можно найти у любого сколь-нибудь значимого кинематографа. В очереди на свою вариацию толклись тогда многие. Как-никак целый неосвоенный жанр, в котором страсть как хотелось искупаться.

Мотивы 8½ сквозят даже из хуциевской Заставы Ильича, вышедшей с именем «Мне 20 лет» годом позже итальянской нетленки. Фильм-мозаика ни-о-чём плюс задушевный разговор с мёртвым отцом-героем.

Экзистенциальная (что бы это слово ни значило) исповедь через образы-вспышки. С сюрреалистическими и абсурдистскими элементами или без оных. Поток воспоминаний, снов, яви, перемешанных друг с другом и выдернутых на свет божий как бы случайными ассоциациями. Коллаж, дающий полное представление об исповедующемся, его исчерпывающая характеристика. Саморазоблачение, душевный стриптиз, когда всю подноготную да на прозекторский стол. Лирический герой, сиречь сам автор, на кушетке у психоаналитика.

Исповедь более или менее целомудренная, ветреная или тяжёлая – это уже детали – обычно соткана из новелл, фрагментов, миниатюр.
Русский вариант – «Зеркало», к которому всегда дышал ровно, но отдельные эпизоды без всякого сомнения блистательны, к примеру, с Солоницыным или вся эта мини-история с Демидовой, дающая представление о времени, точный его слепок, сделанный формально из ничего. Как «Скоморох» в «Андрее Рублеве». Несколько минут, пара фраз, и всё становится обжигающе понятным, и ничего более уже не требуется.

Раздражает только насильственно внедрённый в картину голос Тарковского-отца, старческий с ущербным периферийным каким-то выговором, фоновый или, что хуже, вложенный в уста молодого Янковского. Хоум-видео, простите мне мой французский. Семейный междусобойчик, берущий за душу лишь близких, но снятый почему-то для всех.

Стоило бы понять, что никто чужим детям не умиляется, только делают вид, и вообще, пора бы уже объяснить мамаше, что показывать семейные альбомы случайным попутчикам, как минимум, неуместно.

А ещё режет глаз и ухо плохо скрытое самолюбование и несвойственный жанру пафос с явным умыслом на манифест.