Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Добыть Тарковского, Павел Селуков

Честно скажу, не дочитал. Прочёл несколько рассказов с начала. Наскучило. Выдернул немного из середины, а потом ещё пару, поближе к финалу. И, наконец, тот, чьим именем назван сборник. Контрольный.

Поначалу показалось той простотой, что хуже воровства. На самом деле нет, не хуже. На фоне многих так и вовсе. Думаю теперь, куда книжку деть. Выбросить рука не поднимается. На полку поставить – места нет. Да и не место ей там. Хотя…

Взрослый дяденька, изъясняющийся как ребёнок. Выдающий это за особую, условно бесхитростную, на самом же деле исполненную высокого смысла авторскую манеру. Новая выразительность. Коротенькие «денискины» рассказы, только для взрослых. Простецкие истории, почти все родом из пермской промзоны, глубокой периферии, глухого замкадья. Все от первого лица.

Последние в сборнике и, судя по всему, более поздние, если не недавние, опыты – заметно сложнее. И язык уже не такой телячий, и правды жизни, к счастью, заметно поубавилось – вместо неё абсурд и чёрное зубоскальство, иногда даже смешное, по формальным признакам списанное с Зощенко, только какого-то особого – девиантного.
Но большая по объёму часть всё равно остаётся за депрессивным примитивизмом.

Писания кажутся нарочитыми. Автор явно кокетничает, «включает» простака. Как в финале конторской пьянки – сюсюкающая, хлопающая накладными ресницами и обиженно надувающая губки перезрелая дама из бухгалтерии притворяется восторженной нимфеткой.

Попадаются, правда, и «голые японские школьницы в неглиже» (стр.31). Правописание хромает, – сокрушался в таких случаях опилочный медведь. – Оно хорошее, но почему-то хромает.
В нашем случае не правописание, конечно, но где-то рядом.

В связи с чем, терзают смутные сомнения по части незатейливости слога и предельной краткости предложений. Может, он и не кокетничает вовсе, может, и впрямь хромает? Тем более, судя по справке на переплётной доске, ни на что особо не претендует, преподнося себя публике незамутнённым пацаном с окраины, где окрест, точно как в его творениях: кромешная безотцовщина, детская комната милиции, треники, семки и всё такое прочее. Ну и, само собой, неподдельная искренность чувств. Но всё равно верится с трудом. Чудес не бывает – как пить дать, рисуется.

о потомственности

Интересно, что если раньше с экрана нам рассказывали о покоривших когда-то столицу и добившихся всего людях из провинции, то ныне нам рассказывают уже об их детях, учившихся хоть и в советских, но особых каких-то, «центровых» школах, где по странному стечению обстоятельств мог учиться целый выводок детей тех, кто покорил когда-то столицу.
Потом нам будут показывать, да и показывают уже, внуков, в буквально вчерашнем прошлом лицеистов особых лицеев. Затем – правнуков. И так далее.
Товарищ Сталин знал только один технологический способ сменяемости т.н. элит, в том числе и т.н. творческих. Мы, похоже, не знаем ни одного.

Серебряный голубь старика Ромуальдыча

Ребёнка обязали читать "Серебряного голубя" Андрея Белого. Ребёнок плюётся. Грешным делом думал, по недоумию, ибо специально справился, что сочинение "один из ярчайших образцов прозы русского символизма".
Тогда ребёнок ткнул меня носом непосредственно в текст, будто писанный крестьянский писателем-середнячком из группы "Стальное вымя", который не удержался - вышел из машины, сел в траву и тут же на месте начал писать на листах походного блокнота новую повесть, начинающуюся словами: "Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился".

Чесслово, не знаю даже, чего бы предъявить, глаза разбегаются, ну вот хотя бы:
"Еще, и еще в синюю бездну дня, полную жарких, жестоких блесков, кинула зычные блики целебеевская колокольня. Туда и сюда заерзали в воздухе над нею стрижи. А душный от благовонья Троицын день обсыпал кусты легкими, розовыми шиповниками. И жар душил грудь; в жаре стекленели стрекозиные крылья над прудом, взлетали в жар в синюю бездну дня, - туда, в голубой покой пустынь. Потным рукавом усердно размазывал на лице пыль распаренный сельчанин, тащась на колокольню раскачать медный язык колокола, пропотеть и поусердствовать во славу Божью. И еще, и еще клинькала в синюю бездну дня целебеевская колокольня; и юлили над ней, и писали, повизгивая, восьмерки стрижи".
Вот, оказывается, над кем издевались Ильф с Петровым. Спасибо ребёнку за культпросвет.

Знакомец marss2 заметил, что не исключено, Ильф и Петров пародировали модный в своё время Пимена Карпова "Пламень" (1913), приводя в пример разные отрывки:
"В Духову пятницу было так: навстречу злыдоте, из-за ширмы вышла Неонила – вся в черном. Под покрывалом ночи все замерло. Но Неонила зажгла огни. И затрепетал, засокотал дух…

В дом вваливались кузнецы-молотобойцы, бобыли, грабари, дровосеки, каменотесы, побирайлы, что день-деньской по деревням и лесам шатались, работали, жгли, мучили, а все, чтоб муки от духа принять. Мужики язвили их – отреченным светом, лютыми своими любжами – пытками, не радостью.

А за престолом в нуде и страхоте бились духини со спутанными мокрыми волосами и мутными глазами, круша бородачей-мужиков.

И мужики емко подхватывали их, изомлевших на перегиб. Несли к тяжелому дубовому кресту. Распинали каждую на кресте, прикручивая распростертые руки и ноги едкой мокрой веревкой. Целовали, мучили пропятую в кровь. Носились вкруг креста, гудя и свистя.

И в сердцах пробуждались змеи ночи. Сосали сердца… Ярил дух… В духе ж, яром и диком, мужики отыскивали Неонилу, духиню Феофана, сладкую и крепкую, как яд. Прикрутив, полосовали ее прутьями"
и прочее. Действительно, очень похоже.

Замечание marss2 заставило обратиться к жизнеописанию Пимена Карпова, из которого извлёк, что "Пламень" писан был  им под глубоким впечатлением от «Серебряного голубя» Андрея Белого. Т.е. круг всё равно замкнулся на Белом.

И последнее. В авторитетном Спутнике читателя по романам Ильфа и Петрова Ю.К.Щеглова, в разделе о старике Ромуальдыче и ко ни о каком Карпове-Белом нет ни слова, хотя казалось бы...

Мадонна с младенцем

Светлоликий Мессия-младенец с кудрявой головой, в столь нежном возрасте уже творящий чудеса и уже книжник, и Богоматерь Мария.
Всякий раз от души доставляет это бесстыдное и в то же время застенчивое переложение Писания. Вспоминается пунцовый от стыда Альхен.
На данном артефакте робкая Богоматерь, исполненная благодати и лучащаяся тихим светом, с мягкой не показной гордостью взирает на солнечного и уже взрослого богомальчика, так выделяющегося среди мирской суеты и смертной детворы.


Верейский Орест Георгиевич (1915-1993) «Семейные чтения»

Piter by & Piter by Каста, Алексей Соболев, 2016-2017, Россия

Прогулкины дочки

Цикл, возможно, уже жанр. Бесстыдное, с явным перебором, упоение городом, именуемым исключительно «Питер», с закатными каналами, мостами, молодыми героями, светлой грустинкой и претензией на глубину. Не очень, правда, глубокую – по щиколотку.

И с обязательным участием актёров студии покойного Петра Фоменко: Баршаком, Цыгановым и/или Кутеповой. Какой-нибудь из, а то и обеими сразу.

Родоначальник жанра – Алексей Учитель с «Прогулкой» (2003), продолжательница – Оксана Бычкова с лентой «Питер FM» (2006). Последняя, на мой вкус, мягче, тоньше и теплее. Без претензий на революционность и общее глубокомыслие. Интеллигентнее что ли.

Не исключено, кстати, что покатилось это ещё от мостов и мостиков не представляющего никакого интереса «Начни сначала» Александра Стефановича, запомнившегося, тем не менее, бесподобным визуальным сопровождением «Музыки под снегом» в прелестном акустическом исполнении Макаревича. То же медитативное закатное настроение. И тоже не Ленинград, а Питер.

Через десять лет после «Питер FM», в 2016 году, потухшую сагу попытались раздуть сразу двое: уже знакомая нам Оксана Бычкова с маловразумительной новеллой «Аничков мост» тускло-дамского альманаха «Петербург. Только по любви» с Полиной Кутеповой в главной роли и некто Алексей Соболев с получасовым опусом «Piter By», собранным из двух короткометражек. Вторая – с Цыгановым и Баршаком – отчётливое продолжение «Питера ФМ», в котором герой Цыганова, собиравшийся когда-то валить за кордон радиоведущий, таки уехал. И вот через десять лет… мосты, каналы, все дела, Питер никого не отпускает. Всегда с детьми своими.

Но сначала зачем-то проникновенный голос Хабенского: «Питер – город больших амбиций, как правило, нереализованных…». Ясный Павлик. Амбиции на нормальном русском – претензии, лишённые оснований. Амбициозность – заносчивость идиота, амбициозный же – ну вы поняли…

Но на конторском новоязе всё наоборот, амбициозный – честолюбивый (такого слова они не знают), стремящийся ко всему самому-самому, ставящий и успешно решающий неподъёмные задачи. Быть амбициозным в прекрасном новом мире очень и очень почётно.

Снимал хипстер. Оттого и язык птичий. Оттого и название аглицкое.

Прошёл ещё год и вот уже «Piter by Каста» того же фигуранта. Каста это такая хип-хоп-компания прикольных пацанов. В состав группы входят Влади, Шым, Хамиль и Змей. Ну, вы поняли.

Снова альманах, но уже из четырёх эпизодов. А закадровый голос подозрительно похож на цыгановский и по сюжету принадлежит радиоведущему.

Но в этот раз всё не в пример грустнее. Попытка совместить приятное с вынужденным, формально исполняя требования ленинградской едальни «Буше», ростовских гопников и ещё кучи разнообразных продукт-плейсмеров. С миру по нитке, вот тебе и реализация творческих амбиций, если денег нет.

И вроде всё ничего, каждая из ниточек почти незаметна – в конце концов, пусть будет виден лейбл «Буше», пусть в каждой из историй фигурирует дежурный балбес из Касты. Главное – ему много текста не давать и самого сократить до минимума, чтоб не испортил ничего незатейливой физиономией, ужимками и выговором. И получается даже – никто ничего особо не портит, и актёры хорошие, но всё вместе – рояль в кустах, поиски деда мороза на детском утреннике, ибо торчащих ушей уже не спрятать.

Сочетание прямой коммерции с попыткой сделать что-то для души, где коммерция даёт возможность душе взлететь, всё в рамках одной поделки, – предприятие в высшей степени рискованное. Удачи тут редки и условны, знаю лишь одну относительную – «Если все» Натальи Беляускене.

Но если выхода нет, а очень хочется, то лучше уж прямым текстом про «Буше». Как Килибаев в 2002 году про ГАЗ. «ГАЗ. Русские машины: Дорога длиною в 70 лет», альманах. Тоже игровые сценки с хорошими актёрами и участием той или иной модели автомобиля. Всё честно, и нет ощущения фальшака.

Тут ведь либо-либо: либо рыбку, либо сесть. Иначе можно сесть на рыбку или того хуже – съесть ненароком какую-нибудь пакость.

Фокстрот (Foxtrot), Самуэль Маоз, 2017, Израиль, Швейцария, Германия, Франция

Мы наклоняемся

Несколько вводных.

Есть в Цагале специальная служба оповещения родственников о гибели военнослужащих. Оповещения и всесторонней помощи. Особая такая служба, предмет гордости. Особые люди с крепкими нервами. Несколько фильмов, чаще, документальных, на эту тему имеется.

Страдая атрофией чувств, интересно видеть чужие, искренние трепыхания. Притом не вполне им веришь.

Патриотическая тема, утомительная для чужестранца, в Израиле особый жанр, близкий аборигену, не очень понятный пришлому, далёкому от национальной специфики. Как партизанское югославское муви или же кустарное белорусское – востребовано и принято только у себя дома. Но уж так, что из каждого утюга.

Трагифарс для внутреннего употребления. Притча. Визуально изысканная психологическая драма, почти Бергман, стильное выспренное действо.

О чём? О тихом размытии идеологических основ когда-то очень идейного монолитного общества, о незаметной потере скреп, отрыве от корней, безверии, о дрейфе к погибели. «Мы наклоняемся».

Дивный поклёп на Эрец Исраэль, израильский вариант американской духоукорительной поделки «В долине Эла», где речь о полной утере имперской нравственности, о тихом долгом гниении и всё равно неожиданном для всех результате – «никогда не было, и вот опять».

Однако еврейское сочинение несравнимо изысканней прямолинейной американской агитки с Томми Ли Джонсом. Настоящее кино. Во многом антивоенное. Но не о смерти веры в собственную правоту, но смысла. Об амнезии. Дескать, было что-то такое у родителей, но забылось, а мы по инерции.

Картина вообще о смерти. Прямой и иносказательной. Смерть ошибкой быть не может. В буквальном или переносном смысле в представленной нам истории умирают все. Главный герой уж точно. Сам для себя

Отход от традиции, потеря духовных ориентиров (в данном случае иудейских), променянных, как первородство на чечевичную похлёбку, на фетиши общества потребления, на прогрессивный гедонистский стандарт, утерянных ещё первым поколением сытых светских хиппи-нигилистов.

Потеряли они, а страдают дети, внуки тех, кто ещё продолжал и наследовал, передавал из поколения в поколение, нёс огнь чрез тысячелетия, чрез погромы и лагеря. А эти, в семидесятых, всё просрали ни за грош.

В который раз оговорюсь: кино, в первую очередь, для внутреннего потребления.

Поколение канабиса и свобод, атеизма и европейства променяло свиток на плейбой. А дети расплачиваются за грехи отцов. Деды строили, отцы промотали, внуки мучаются зияющей пустотой.

Отцы и матери, бывшие дети цветов, так, кстати, и показаны: дом без бытовых признаком иудейства, декларируемый атеизм, отсутствие у ребёнка второго имени, совершенно непредставимая для ортодоксов собака.

Любопытно, что в небедной палитре израильского кино последних лет можно найти и столь же сильное кино с обратным знаком.
Блистательное «Примечание» Джозефа Седара, к примеру, где с болью в сердце повествуется о трагедии шекспировского накала из-за разногласий «во мнениях по поводу одного места из Блаженного Августина». Издёвка для кого-то очевидна, для кого-то неявственна, идёт вторым планом исключительно для тех, кто её улавливает.

Закругляясь. В сухом сюжетном остатке картина о том, что неладно что-то в датском королевстве. И это «неладно» понятно только вовлечённому или хоть немного осведомлённому. Сторонняя же публика вполне может просто насладиться мастерством исполнения, благо есть чем.

Аннигиляция (Annihilation), Алекс Гарленд, 2018, США

Трогательная попытка изваять сложное иносказательное кино, держа за образец «Сталкер» Андрея нашего Тарковского, на которого в последнее время кто только не замахивается. Тут же прямой перепев.

Помните?:

…Что это было? Падение метеорита?
Посещение обитателей космической бездны?
Так или иначе, в нашей маленькой стране возникло чудо из чудес - ЗОНА.
Мы сразу же послали туда войска.
Они не вернулись.
Тогда мы окружили ЗОНУ полицейскими кордонами…
И, наверное, правильно сделали…
Впрочем, не знаю, не знаю…

Из интервью лауреата Нобелевской премии профессора Уоллеса корреспонденту RAI


Имеем буквально то же самое, вводная чуть ли не совпадает с каноном.
В Зону, которую теперь именуют Отливом, направляется команда боевых сталкерш. Мужчин с ними не пустили, наверное, опасаясь харассмента. У каждой, как водится, своя драма, своя неутолимая боль. Каждую ждёт своё логическое завершение, свойственное только ей, как в своё время героев «Большой жратвы».

Дальше уже идут принципиальные отличия от истории, рассказанной Тарковским, очевидно связанные с наполнением касс кинотеатров. Однако практически до конца имеем откровенное любование натурой, беззастенчиво списанной с прообраза сорокалетней давности.

Мало того, извращённо-живописные останки одной из жертв Отлива, которую явно «подложили», один в один из романа: распяло, скрутило и вывернуло совершенно по-пикниковски – сюрреалистически страшное описание гвоздём засело в памяти с юношества.

Авторы первоисточник явно читали и смотрели. И написатель как бы легшего в основу ленты романа, и постановщик его как бы экранизации.

Начинается лента, однако, совсем по-детски, так что и смотреть-то дальше боязно. Потом легче. Можно даже добрести до финала.

Более всего отпугивают редкие, но меткие научные диалоги, особенно о том, как добиться, чтобы клетка делилась, но при этом не умирала. Писатель, судя по всему, уверен, что клетка рожает детей и испускает дух. Потом дети её хоронят. Или же мечтает, чтобы клетка разделилась на две, но при этом осталась целой.

Но не суть. Дети в подвале играли в Тарковского. Знали, что нужен неторопливый тягучий кадр, загадочный музыкальный фон, упоение яркой эстетикой запустения и распада, тотальная усложнённость всего, чего только можно, по юности кажущаяся вихрастым пацанам искусственной, придуманной, нарочитой.

А больше два шкета ничего и не знали. Но смеяться над ними грех. Другие вон кошельки в трамваях срезают, а эти о высоком. Похвально.