Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

стефанович

Вослед ушедшему Стефановичу. Кажется, лучшее, что он сделал - этот вот клип, когда и клипов-то ещё не было. Сам ли наложил мосты на музыку под снегом, когда та ещё так не называлась, подсказал кто - теперь уже неважно, его именем обозначено.
Помню ещё свой необузданный детский восторг от ленты Дорогой мальчик. Именно детский. С тех пор боюсь даже пересматривать.
Но эти вот мосты без всякого сомнения можно предъявить апостолу Петру.

Дочки-матери, Сергей Герасимов, 1974, СССР

Герасимова не то чтоб не любил, но не любил. За, как теперь говорят, пафосные (прилагательное в последние годы истаскали), искусственные, выломанные, с глубоким смыслом двухсерийники как бы из жизни советского мыслекласса. То, понимаешь, архитекторы с их непростыми любовями, то журналисты с тем же самым анамнезом, то, прости господи, экологи, которые тогда ещё так не назывались. Все – с невероятно сложным внутренним миром, духовной неудовлетворённостью и непременными исканиями. Занудная высокопарная пошлость с актёрами первой величины. Сценарии ко всему этому буйству фигурант писал собственноручно.

Как ощутил себя мэтром и классиком, так и начал штурмовать горнее. Притом человек-то небесталанный, бесподобный рассказчик и актёр от бога. Это я о Герасимове. Жаль, проповедник. Чем-то Михалкова нынешнего напоминает. Искреннее, от сердца, лицедейское. Не суть.

Суть в, отличие от двухсерийных нетленок, односерийной драме-мелодраме «Дочки-Матери», кажущейся теперь единственной его по гамбургскому счёту лентой. Похоже даже, получилась она как-то случайно. Сценарист Володин многое объясняет. Быть может, именно его и заслуга. Многих ведь на краткое время тогда выправил.

В чём прелесть? В соприкосновении антагонистических классов в рамках единого бесклассового уже вроде бы государства, где, казалось, никакого антагонизма и быть не может. Хотя антагонизм – сильное слово, ибо противоречия тут по Синявскому носят исключительно эстетический характер. Скажем так: чуждость, чужеродность. Как между мужчиной и женщиной или городом и деревней. Покамест не преодолены. И, похоже, надолго. Если не навсегда.

В огромную московскую квартиру с высшим образованием вваливается вдруг кондовая заводская девушка, свердловчанка, детдомовка, правильная, прямолинейная, как рельса, передовица и комсомолка. Но не Фрося Бурлакова – без трогательной таёжной непосредственности. Ищет потерявших или бросивших её когда-то родителей. Старшее поколение, приютив на время, окружает заботой, младшее – сытые богемные сверстники – откровенно подтрунивает, если не троллит. А она – слон в посудной лавке.

И вместе им никак не сойтись. Даже в условиях развитого социализма. Ибо классовые противоречия по Ильичу, а попросту – сословные, никуда не деваются, несмотря ни на какие социальные лифты. Потому что всякий раз воспроизводят себя заново.
Совершенно ведь не исключаю простонародных корней у московских образованцев, с таким участием взирающих на простушку и вполне искренне стремящихся ей помочь. Но попал в кузов – изволь. Скользкие же дети оных поглядывают на свалившуюся с неба провинциалку уже откровенно искоса.

Ну и, понятно, пожив в столице, уезжает она восвояси. Уезжает с лёгким сердцем, с явным облегчением. В своё параллельное пространство, никак с этим не пересекающееся. В огромный и понятный ей мир. Будет строить там теперь себе жизнь. И построит. Двинет по профсоюзной, а, может, и по партийной линии. Добьётся больших производственных успехов и счастья в личной жизни.
Не исключено даже, лет через тридцать переберётся в Москву в какой-нибудь кремлёвский дом на Кутузовском. Впрочем, не успеет. 1974 год. Точно не успеет. Но в Свердловске ещё своего добьётся. И, кстати, побольше бы таких пробивалось, глядишь, и спаслись бы.

Забыл совсем: ради чего ещё стоит смотреть. Ради самого Герасимова, сыгравшего коротенькую роль грузина Петра. Буквально одним мазком показав всё. Актёр-то был бесподобный.

Голубой портрет, Геннадий Шумский, 1976, СССР

Была такая испепеляющая статья в какой-то из правофланговых советских газет «Почему бабушка курит?». Искал в сети – не нашёл. Обличала она вроде бы некую тенденцию, на самом же деле всего один условно детский фильм «Голубой портрет». Это я сейчас понял, по случаю ознакомившись.

Газетчика выводило из себя нечто такое, что честно сформулировать он стыдился, в первую очередь перед самим собой, потому и выводил всё в никотин. Статья была громкая, потому, видимо, и запомнилась. Хотя бабушки в советском кино курили и раньше, особенно бабушки-хирурги, в первую очередь, папиросы. Отсюда полагаю, и взялась пресловутая бабушка, курящая трубку, авторства печально известного бригадира С.

Не суть. Вернее, самая суть. Была такая категория как бы детских фильмов, которые снимались не для детей. Детям на них было скучно. Специально отобранные очкастые ботаники и нестерпимо звонкие пионервожатые, будущие инструкторы комитетов комсомола, мучительно отъёрзывали положенное в фиктивных жюри как бы детских кинофестивалей и конкурсов, но при первой же возможности пытались оттуда сбежать.

Жанр, тем не менее, оставался особым советским жанром: кино как бы детское, но снимавшееся исключительно на отраду взрослым с лёгким то ли педагогическим, то ли эстетским уклоном, знатокам детских душ, обитавшим в собственных слащавых фантазиях, но где-то глубоко внутри себя отчётливо осознававшим, что миры эти они сами себе и навыдумали. Миры иногда безупречные по исполнению и наполнению. Переусложненная какая конструкция получилась. Позанятнее любого постмодернизма, даже самого многоступенчатого.

Жанром этим теперь, похоже, можно даже гордиться. Родом он из 70-х, когда одна детская сказка уже умерла (королевства кривых зеркал, приключения жёлтого чемоданчика и пр.), другая же – Алиса Селезнева и разнообразные электроники – не успела ещё народиться. И главное – не было пока никакой подростковой чернухи, ни Асановой, ни даже меньшовского «Розыгрыша».

Тогда-то и возникли все эти школьные полусказки: чудаки из пятого «Б», расписания на послезавтра и прочая далёкая от реалий романтическая дребедень о первой любви и дружбе с редкими вкраплениями безусловных шедевров вроде «Ста дней после детства», о которых, собственно, и пойдёт речь.

Поглощая «Голубой портрет», неожиданно обнаружил, что Сергей Соловьёв был в кратком временном промежутке именем собирательным, особым стилем. В «Голубом портрете» и закадровый голос Шакурова, и музыка Шварца, и манера узнаваемая до дрожи, и оператор бесподобный Дмитрий Коржихин, что потом куда-то безвозвратно сгинул, и постановщик – сам Иван Петрович Белкин из «Станционного смотрителя» авторства всё того же Сергея Соловьёва, в миру Геннадий Шумский, бывший тогда у Соловьёва ассистентом. А «Сто дней» – годом ранее. Но главное – сценарист Александр Александров – он ведь и «Сто дней после детства» сочинил, и «Серафима Полубеса» и множество других, узнаваемых по почерку историй, назовём их, за неимением лучшего, птенцами гнезда раннего Соловьёва. Не знал бы, что не Соловьёв – ни за что б не догадался. Это я опять о «Голубом портрете». Один в один. И Дарья Михайлова ещё бесподобным ребёнком фигурирует. И флюиды всякие с амфибрахиями.

Короче, литературщина в самом хорошем смысле. Щемит под ложечкой или под чашечкой, или ещё незнамо где, решительно не упомню где там обычно должно щемить. Ну, вот оно самое, потерянное колено. Думал, Соловьёв ранний один такой, а там целое логово, оказывается, жужжало. Рой.

(no subject)

Из собственных комментариев к сарказму главного заправдиста по поводу грядущего ликования свободолюбцев в честь неотвратимой победы Невского над тов. Железным:

Так знали же наперед чем дело кончится. Зачем затевать игру с заранее определённым финалом? Как в анекдоте: вчера шла через лес - изнасиловали, сегодня шла через лес - изнасиловали, завтра опять пойду.
Перед нами две части одной и той же театральной труппы разыгрывают кустарное представление, утренник в детсаду. Маша и Витя спасают Снегурочку от Кощея. Все знают, что Маша и Витя Снегурку спасут. И Маша знает, и Витя, и Снегурочка, и даже Кощей. Потому что понарошку всё. Всем это надо к выборам, особенно Кощею.

Ничего не имею против даже такого жалкого зрелища, но тогда и относиться к нему следует как к дешёвому ярмарочному шапито.

Пищеблок, Алексей Иванов

Пионеры юные, головы чугунные, сами оловянные, черти окаянные
Анатолий Рыбаков

Конструкция из среднего качества советской юношеской прозы (разумеется, стилизации под означенную категорию, посему посредственность стоит воспринимать исключительно имитацией таковой), исполненной от третьего лица двух возрастных категорий – детей и вожатых; по-медицински точного описания быта и нравов провинциального пионерлагеря олимпийской, 1980 года, смены и неожиданно пульсирующей нежити из приснопамятных страшилок про чёрную руку, гроб на колёсиках и т.п., придающей повествованию недостающей остроты и, собственно, только и мотивирующей к прочтению этого скучноватого, особенно поначалу, шедевра.

Если б не вампиры-оборотни, бросил бы на сто первой странице, не в сердцах, но украдкой позёвывая. Ибо на сладкую ностальгию по времени и месту и полусотни страниц хватило бы с лихвой.

А тут, понимаешь, командир четвёртого отряда, волевой капитан футбольной команды Лёвка Хлопов по ночам из таких же, как он, пионеров, соседей по палате, кровь сосёт. И не он один.

И всё это уживается в одном мальчиковом флаконе вполне органично. Нежить исполняет в целомудренной, пронизанной солнцем детской столовой роль перечницы и солонки, иначе и без того пресная еда становится беспросветно постылой. А потом и вовсе перетягивает на себя всё одеяло повествования.

Повзрослев, мы как-то сразу забываем об абсурдной системе координат – затейливого сочленения примет, суеверий, страхов, ритуалов, многоступенчатой мифологии, в котором плещется маленький дуралей. Весь этот лагерный фольклор, красную плёнку, секретики, жувачку, маленького мальчика, нашедшего пулемёт, и всё такое прочее. Как известно, не учи физику, и мир наполнится чудесами.

Автор то ли уникум, что так хорошо всё запомнил, то ли задним числом навёл справки, устроив опрос с пристрастием, и воссоздал почившую ойкумену уже по обрывкам. Воссоздал, надо признаться, филигранно.

Обе центральных фигуры – пионера-очкарика Валерку и студента-филолога вожатого Игорька – автор, похоже, с себя и списывал. Тоже ведь бывший студент-словесник, на носу очки, а вокруг Волга.

Идиллическое олимпийское лето меж тем потихоньку превращается в зловещую фантасмагорию. Всех кусают, и доселе живые сорванцы превращаются в правильных сознательных пионеров, от которых веет загробным холодом.

Изнанка парадного кителя. Истинное лицо бравурной формации, которое её и сгубило. Кладбищенская гнильца. Укус вампира это ведь ещё и метафора.
Укус, и взъерошенное живое превращается в образцово-показательную мертвечину. Укус, и ты послушный, морально устойчивый. Укус, и перед лицом своих товарищей торжественно клянёшься горячо любить свою Родину. Ещё укус, и пионер – всем ребятам пример. Укус, и достоин уже бессмертия отцов, что вроде даже неплохо. Да, собственно, все мы по большому счёту не что иное, как пищеблок для вампиров.
Впрочем, не всё так однозначно по-антисоветски. Возможно, никакого политического подтекста литератор в опус как раз и не вкладывал, а просто так Ленину пипиську пририсовывал, из невинного озорства. Ибо, к примеру, укушенная желторотая шпана превращается у него совсем не в пустоглазых строителей коммунизма, а в «правильную» шпану по понятиям.

Писано всё это, как уже отметил в самом начале, звонким слогом пионерской зорьки и игры в зарницу с храбрыми романтическими героями. «Тимуровцы против вампиров», «Приключения красных дьяволят в пионерлагере «Буревестник» изд. Детгиз.

Цинично бесстыжий, насквозь прожжённый постмодернизм. А я и не против.

Молодые и сильные выживут (минисериал, 4 серии), Екатерина Краснер, 2020, Россия

Непросто сейчас нашему брату дегустатору: стильную картинку научились делать решительно все. Редкие в прошлом восторги, являвшиеся отличительной чертой продукта особой выделки, давно уже стали общим местом. Ныне горазд каждый, кто хоть немного поднаторел.

Скажете: до мышей достучался, и будете правы. Отрицать смысла нет. Подростковый бойцовый постапокалипсис. Ну, почти подростковый и почти бойцовый. Рыхловатое, пошловатое и бессмысленное, по сути, повествование. Мальчиковый микросериал – четыре серии – по роману Олега Дивова, культовой, как выяснилось, фигуры, лауреата всевозможных премий и трижды члена союзов РФ: писателей, литераторов и фантастов, в общем, личности невероятно громкой в глухом своём бункере, о которой узнал на старости лет, благодаря этому вот сериалу, очевидно претендующему на Нетфликс.

Ибо снято не за пять копеек. Опять же Кирилл Кяро. И даже формально опус пусть и для юных, но почти совершеннолетних – 16+. Сыграно и снято умело, с огоньком и выдумкой. Цыганочка с выходом в провинциальном дворце пионеров.

О чём? О том, что старикам тут не место. Мир вдруг заснул, а проснулись только особи от 14 до 35 лет, но с мозгами лет на тринадцать, причём в наихудшей вариации – мерзкой жестокой бестолочи. Они всё забыли. Ни детей, ни стариков, ни взрослых. Мир криминального пубертата, гопников, пацанов на районе. Это т.н. тупари, и их основная масса. Есть ещё т.н. проснувшиеся или адекваты, коих совсем немного и они либо всем заправляют, ибо способны манипулировать гопотой, либо, напротив, страдают под игом полудурков. А дальше – многотрудные размышления продвинутого старшеклассника о природе вещей и власти. Аллегории там разные уровня валдайской территории смыслов и образовательного центра сириус. Короче, как может, так и размышляет.

По стилю – постиндустриальный дизельпанк в духе Мэд-Макса только в русских палестинах.
Зрелище актуально размышлениями о доведённых до логического финала: дебилизации, инфантилизации и, как следствие, маргинализации населения, превратившегося в итоге в стадо идеальных потребителей. Ведь идеальный потребитель именно так и выглядит – слабоумной, прожорливой, безжалостной и чрезвычайно деятельной протоплазмой. Скотиной-тинэйджером. Что мы и наблюдаем в реальности, пока, правда, не в таких радикальных формах. Хотя как сказать. За океаном вот очень даже похожие эксцессы. Но это всё, если вдумываться и накручивать смыслы, и то лишь на первых двух сериях. Потом сочинение ощутимо жиже. Чуть ли не до полного разочарования.

Однако мыло можно смотреть и просто так, не затрудняя себя выдумыванием ложных сущностей и промером фиктивных глубин. Его, собственно, и надо смотреть просто так. Если, конечно, смотреть.