Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

(no subject)

Наглядной иллюстрацией кота Шредингера является стандартная игра Сапёр. Ибо конфигурация минного поля определяется в ответ на первый ход игрока. Иначе он мог бы взорваться сразу же, чего, как известно, не происходит.
Т.е. лицезрея не тронутую поползновениями миноискателя плоскость, мы видим ящик Шредингера с неопределённостью. Наличие или отсутствие в той или иной точке кота зависит исключительно от того, где открыл крышку ящика наблюдатель. Изначально это вопрос открытый. Без сапёра говорить о минировании того или иного участка, то есть об объективной реальности, существующей вне зависимости от нас, бессмысленно, ибо он, участок, в равной степени как заминирован, так и не заминирован.

Искусственный разум (A.I. Artificial Intelligence), Стивен Спилберг, 20001, США

Я, на свою беду, бессмертен. Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки.
Евгений Шварц. Обыкновенное чуд
о

Реплика на самом деле не о кинокартине, которую смотрел давным-давно и помню смутно, редкими яркими вспышками, а о собаках. Кажется, неизбывность вины человека перед собакой в ленте, где в кадре нет ни одного пса, пульсирует яростнее, нежели в любых сентиментальных поделках на тему.

Собака нуждается в хозяине генетически. Так она устроена. Так её вывели. Потеря хозяина означает для собаки пожизненную тоску, ужас который нам сложно себе даже представить.
Мало того, собаки ещё и дети. Не только в переносном, но и в прямом селекционном смысле. Веками отбирались инфантилы, в принципе не взрослеющие щенки. Так что горе собаки это всегда горе детское.

И ничего уже не исправить после явления щенку Хозяина, не откатить. Ничего не вернуть назад, если Хозяин поселился в собачьей душе, ибо поселился он там навеки. Оттого и бросить собаку – великий грех. Как и любую другую пригретую живность, но собаку – в первую голову.

Брошенные собаки пытаются вернуться в исходную эволюционную нишу, в отправную точку до всякого приручения, в состояние устойчивого популяционного равновесия, сбиваются в стаи, звереют, от беспомощности становясь злее своих древних пращуров. Но чаще – гибнут.

И, понятно, совсем не они виноваты в этом своём озлоблении. В любом нападении бродячих псов на человека виновата, конечно, не конкретная жертва, но Человек. Не говорю уже о намеренном выведении мутантов – генетических уродцев – на потеху, а иногда и усладу людской кровожадности. Об этом и вовсе думать не хочется.

Теперь непосредственно о картине, которую, как уже признался, в деталях почти не помню. Помню только, что длинная. И столбовую сюжетную линию. Остальное не так уж и важно.

В будущем некая компьютерная корпорация предлагает бездетным парам детей-роботов, внешне не отличимых от настоящих. Сначала на месяц, потом, если понравится, разработчики включают у маленького робота функцию любви к родителям, отключить которую уже невозможно. Ребёнок отныне будет испытывать поистине нечеловеческую любовь к своим маме и папе, никогда не вырастет и всегда будет горячо любящим своих родителей мальчиком или девочкой. И этого уже не исправить. Если только физически его не сломать-уничтожить.

Настоящий сын покупателей маленького андроида неизлечимо болен и вот-вот отойдёт в мир иной. Заменой ему и должен стать механический мальчик, но, о счастье, безнадёжный больной неожиданно выздоравливает, и приобретение становится ненужным. Родители поначалу хотят вернуть товар производителю, где его ликвидируют, а потом, возможно пожалев, просто выкидывают жарко любящего их отпрыска на улицу.

Проходят века, мы глазами брошенного бессмертного ребёнка наблюдаем за закатом Европы и всего мира, за вымиранием населения планеты. В конце концов, через тысячелетия, на руинах давно почившей цивилизации мальчика находят высокоразвитые формы роботов, рванувшие после смерти человечества далеко вперёд в своём развитии. По заботливо сбережённому древним андроидом волосу они восстанавливают обожаемую им маму, но только лишь на один день. И он проживает этот день в абсолютном счастье, засыпая в сумерках в обнимку с матерью. И это последние кадры без всякого преувеличения душераздирающей ленты.

Утром маленький герой проснётся и затоскует уже навеки. Слава богу, без нас.

Написанное, как вы поняли, не столько о картине, которую смотрел давным-давно и помню смутно, сколько о собаках. Кажется, вот оно, покаяние, пронзительнее всех прочих. Или это только у меня такие конвульсии?

Предисловие. Евгений Гришковец

То ли в начале, то ли в середине 80-х на выступлениях-монологах о себе, которые назывались почему-то творческим вечерами, Зиновий Гердт любил рассказывать, почему и как поставил крест на карьере закадрового комментатора.

Бархатный, немного ироничный голос-жанр с вкрадчивой интонацией был необычайно востребован. Предложения вдохнуть жизнь в игровые и документальные ленты разнообразных категорий и жанров и, что скрывать, самого разного качества, сыпались как из рога изобилия. А он и не гнушался. Как говорится, одна старушка – рублик, десять – уже червончик.

И вот однажды раздался телефонный звонок. Надутый административной важностью баритон на другом конце провода предложил артисту в его «особой манере, хе-хе» озвучить производственную короткометражку о каком-то уникальном «шпинделе с левой резьбой» (насчёт именно шпинделя – не ручаюсь. - МД). На слове «левой» уполномоченный делал многозначительное смысловое ударение, будто речь шла о чём-то пикантном и не совсем приличном.

Тогда-то Гердт и увидел мышей, до которых незаметно для себя докатился. И решил завязывать.

Гришковец это такой жанр. Вернее, превратившийся в жанр спектакль. Спектакль ослепительный, ни на что не похожий. Бесспорный шедевр. «Как я съел собаку». Было это в 1998 году. Громыхнуло тогда, взорвалось и перевернуло всё, что можно только перевернуть.

Поймав собаку за хвост, ощутив кураж и новизну изобретённого стиля, а главное – его до поры уникальность, автор-исполнитель стал сочинять и представлять дальше, в той же удачно найденной форме. Но хуже.

Спектакли выходили один за одним, каждый на капельку слабее предыдущего: на следующий год после Собаки целых три, через год ещё три и т.д. И так четырнадцать штук, не считая самого первого и того, о котором ещё только пойдёт речь. Все в узнаваемой манере, которую так и тянет назвать трагикомическим stand-up LP. Ибо публика в массе своей та самая, хипстерская. Изначально-то она такой не была, но со временем стала.

И главное: до недавнего времени казалось, что мышей артист-сочинитель замечать и не думает. В упор их не видит. И некому позвонить ему насчёт шпинделя. Однако аккурат на двадцатый год после судьбоносной премьеры мышей он таки увидел. Возможно, шпиндель и мучил его всё это время, а в 2018 году, набравшись смелости, он просто решил, наконец, в этом признаться.

Это такое полное саморазоблачение, эксгибиционизм, «Это я, Женечка» вместо «Это я, Эдичка». Полная версия «Как я съел собаку» не в плане боли о Родине и себе в ней, а уже только о себе. В ракурсе выворачивания самого себя наизнанку и признания во всём тайном, стыдном и унизительном, что только довелось вытерпеть, что лежало все эти годы нестерпимым грузом.

Трёх с половиной часовая автобиография. И да – именно Предисловие. Предисловие к тому самому, первому спектаклю, сделавшему ему имя. Как бы первая его часть, расширенная редакция.

При том «Предисловие» ещё и послесловие. Ибо дополнение к «Собаке», всё, что необходимо было о ней и в связи с ней договорить. Сам себе драматург после «Как я съел собаку» должен был объясниться с публикой. Вот объяснился. Пусть и отложил непростой разговор ровно на двадцать лет. А тогда просто был не готов.
Он ведь по гамбургскому счёту и автор-то только «Собаки». Теперь и сам это, похоже, осознал, разглядев исподлобья смотрящих на него мышей.

А более ничего и не надо бы. Всё, что надо, уже сделано. Собака, виляя хвостом, все эти годы ждала своего завершения. Дождалась.
Придётся ему теперь переквалифицироваться в управдомы. Иное стало бы ошибкой.