Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Заяц над бездной, Тигран Кеосаян, 2006, Россия

Байка о золотом веке
По мотивам бесчисленных дворовых былин и преданий


- Кто этот красивый молдаванин? – поинтересовался Хозяин на каком-то съезде или пленуме. Так Брежнев стал первым секретарём ЦК Молдавской ССР.
Предание

Как привольны молдаванские степи, как сочны налитые солнцем виноградники, какие благоухания они источают окрест. Как красивы пышногрудые чернобровые селянки. И имена-то все сплошь пырьевские, только с румынским уклоном.

На носу коммунизм, на дворе вечное наливное урожайное лето. Плюс расписные кибитки, очи чёрные и цветастые ай-на-нэ. И всё это наяву. Ну, или почти наяву.

А какие песни поют, какие сказки слагают труженики благословенных краёв этих, да и не только этих – всего привольного Советского Союза в пору восковой его спелости – заслушаться можно. Не сказки, а эпос. Особливо, конечно, на провинциальных завалинках.

Сам-то я по малолетству застал лишь бледные ошмётки фольклорного пиршества и Брежнева со сбитой уже дикцией. Но, говорят, когда был тот ещё бойким кавалером, слухи о его похождениях роились и множились. Слагались народные сказания, конечно, не только он нём – обо всём на свете. Но одно из самых невероятных – о романе его с царицей аглицкой Елизаветой Второй. Шептались, сохнет она по нему. Ну, прям как Кабаева по Путину.
Да и как не сохнуть? Мужчина-то видный, хоть куда. Герой войны.

А за окном меж тем всё тот же развесистый бархатный авторитаризм с вполне безобидными, смешными даже перегибами по части начальственного долдонства. А народ, знай себе, посмеивается и лузгает семечки. Большой страх-то сгинул навсегда. Солнышко припекает, кругом изобилие. Застой и не думает пока начинаться. Идиллическая селянская пастораль.

И вот всё это варево попытался воспроизвести Тигран Кеосаян. Да ещё и с атмосферной такой мечтательно-ностальгической слезой. Но не смог. Не по Сеньке шапка оказалась. Но замах достоин уважения. Идея бесподобна. Переснял бы кто из умелых, да где ж их взять-то нынче…

(no subject)

Наглядной иллюстрацией кота Шредингера является стандартная игра Сапёр. Ибо конфигурация минного поля определяется в ответ на первый ход игрока. Иначе он мог бы взорваться сразу же, чего, как известно, не происходит.
Т.е. лицезрея не тронутую поползновениями миноискателя плоскость, мы видим ящик Шредингера с неопределённостью. Наличие или отсутствие в той или иной точке кота зависит исключительно от того, где открыл крышку ящика наблюдатель. Изначально это вопрос открытый. Без сапёра говорить о минировании того или иного участка, то есть об объективной реальности, существующей вне зависимости от нас, бессмысленно, ибо он, участок, в равной степени как заминирован, так и не заминирован.

Искусственный разум (A.I. Artificial Intelligence), Стивен Спилберг, 20001, США

Я, на свою беду, бессмертен. Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки.
Евгений Шварц. Обыкновенное чуд
о

Реплика на самом деле не о кинокартине, которую смотрел давным-давно и помню смутно, редкими яркими вспышками, а о собаках. Кажется, неизбывность вины человека перед собакой в ленте, где в кадре нет ни одного пса, пульсирует яростнее, нежели в любых сентиментальных поделках на тему.

Собака нуждается в хозяине генетически. Так она устроена. Так её вывели. Потеря хозяина означает для собаки пожизненную тоску, ужас который нам сложно себе даже представить.
Мало того, собаки ещё и дети. Не только в переносном, но и в прямом селекционном смысле. Веками отбирались инфантилы, в принципе не взрослеющие щенки. Так что горе собаки это всегда горе детское.

И ничего уже не исправить после явления щенку Хозяина, не откатить. Ничего не вернуть назад, если Хозяин поселился в собачьей душе, ибо поселился он там навеки. Оттого и бросить собаку – великий грех. Как и любую другую пригретую живность, но собаку – в первую голову.

Брошенные собаки пытаются вернуться в исходную эволюционную нишу, в отправную точку до всякого приручения, в состояние устойчивого популяционного равновесия, сбиваются в стаи, звереют, от беспомощности становясь злее своих древних пращуров. Но чаще – гибнут.

И, понятно, совсем не они виноваты в этом своём озлоблении. В любом нападении бродячих псов на человека виновата, конечно, не конкретная жертва, но Человек. Не говорю уже о намеренном выведении мутантов – генетических уродцев – на потеху, а иногда и усладу людской кровожадности. Об этом и вовсе думать не хочется.

Теперь непосредственно о картине, которую, как уже признался, в деталях почти не помню. Помню только, что длинная. И столбовую сюжетную линию. Остальное не так уж и важно.

В будущем некая компьютерная корпорация предлагает бездетным парам детей-роботов, внешне не отличимых от настоящих. Сначала на месяц, потом, если понравится, разработчики включают у маленького робота функцию любви к родителям, отключить которую уже невозможно. Ребёнок отныне будет испытывать поистине нечеловеческую любовь к своим маме и папе, никогда не вырастет и всегда будет горячо любящим своих родителей мальчиком или девочкой. И этого уже не исправить. Если только физически его не сломать-уничтожить.

Настоящий сын покупателей маленького андроида неизлечимо болен и вот-вот отойдёт в мир иной. Заменой ему и должен стать механический мальчик, но, о счастье, безнадёжный больной неожиданно выздоравливает, и приобретение становится ненужным. Родители поначалу хотят вернуть товар производителю, где его ликвидируют, а потом, возможно пожалев, просто выкидывают жарко любящего их отпрыска на улицу.

Проходят века, мы глазами брошенного бессмертного ребёнка наблюдаем за закатом Европы и всего мира, за вымиранием населения планеты. В конце концов, через тысячелетия, на руинах давно почившей цивилизации мальчика находят высокоразвитые формы роботов, рванувшие после смерти человечества далеко вперёд в своём развитии. По заботливо сбережённому древним андроидом волосу они восстанавливают обожаемую им маму, но только лишь на один день. И он проживает этот день в абсолютном счастье, засыпая в сумерках в обнимку с матерью. И это последние кадры без всякого преувеличения душераздирающей ленты.

Утром маленький герой проснётся и затоскует уже навеки. Слава богу, без нас.

Написанное, как вы поняли, не столько о картине, которую смотрел давным-давно и помню смутно, сколько о собаках. Кажется, вот оно, покаяние, пронзительнее всех прочих. Или это только у меня такие конвульсии?

Предисловие. Евгений Гришковец

То ли в начале, то ли в середине 80-х на выступлениях-монологах о себе, которые назывались почему-то творческим вечерами, Зиновий Гердт любил рассказывать, почему и как поставил крест на карьере закадрового комментатора.

Бархатный, немного ироничный голос-жанр с вкрадчивой интонацией был необычайно востребован. Предложения вдохнуть жизнь в игровые и документальные ленты разнообразных категорий и жанров и, что скрывать, самого разного качества, сыпались как из рога изобилия. А он и не гнушался. Как говорится, одна старушка – рублик, десять – уже червончик.

И вот однажды раздался телефонный звонок. Надутый административной важностью баритон на другом конце провода предложил артисту в его «особой манере, хе-хе» озвучить производственную короткометражку о каком-то уникальном «шпинделе с левой резьбой» (насчёт именно шпинделя – не ручаюсь. - МД). На слове «левой» уполномоченный делал многозначительное смысловое ударение, будто речь шла о чём-то пикантном и не совсем приличном.

Тогда-то Гердт и увидел мышей, до которых незаметно для себя докатился. И решил завязывать.

Гришковец это такой жанр. Вернее, превратившийся в жанр спектакль. Спектакль ослепительный, ни на что не похожий. Бесспорный шедевр. «Как я съел собаку». Было это в 1998 году. Громыхнуло тогда, взорвалось и перевернуло всё, что можно только перевернуть.

Поймав собаку за хвост, ощутив кураж и новизну изобретённого стиля, а главное – его до поры уникальность, автор-исполнитель стал сочинять и представлять дальше, в той же удачно найденной форме. Но хуже.

Спектакли выходили один за одним, каждый на капельку слабее предыдущего: на следующий год после Собаки целых три, через год ещё три и т.д. И так четырнадцать штук, не считая самого первого и того, о котором ещё только пойдёт речь. Все в узнаваемой манере, которую так и тянет назвать трагикомическим stand-up LP. Ибо публика в массе своей та самая, хипстерская. Изначально-то она такой не была, но со временем стала.

И главное: до недавнего времени казалось, что мышей артист-сочинитель замечать и не думает. В упор их не видит. И некому позвонить ему насчёт шпинделя. Однако аккурат на двадцатый год после судьбоносной премьеры мышей он таки увидел. Возможно, шпиндель и мучил его всё это время, а в 2018 году, набравшись смелости, он просто решил, наконец, в этом признаться.

Это такое полное саморазоблачение, эксгибиционизм, «Это я, Женечка» вместо «Это я, Эдичка». Полная версия «Как я съел собаку» не в плане боли о Родине и себе в ней, а уже только о себе. В ракурсе выворачивания самого себя наизнанку и признания во всём тайном, стыдном и унизительном, что только довелось вытерпеть, что лежало все эти годы нестерпимым грузом.

Трёх с половиной часовая автобиография. И да – именно Предисловие. Предисловие к тому самому, первому спектаклю, сделавшему ему имя. Как бы первая его часть, расширенная редакция.

При том «Предисловие» ещё и послесловие. Ибо дополнение к «Собаке», всё, что необходимо было о ней и в связи с ней договорить. Сам себе драматург после «Как я съел собаку» должен был объясниться с публикой. Вот объяснился. Пусть и отложил непростой разговор ровно на двадцать лет. А тогда просто был не готов.
Он ведь по гамбургскому счёту и автор-то только «Собаки». Теперь и сам это, похоже, осознал, разглядев исподлобья смотрящих на него мышей.

А более ничего и не надо бы. Всё, что надо, уже сделано. Собака, виляя хвостом, все эти годы ждала своего завершения. Дождалась.
Придётся ему теперь переквалифицироваться в управдомы. Иное стало бы ошибкой.