Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

(no subject)

И да, забыл совсем заметить. Во времена жёсткого мракобесия искусство делалось как для земной публики, так и для небесной. Причём голос второй был решающим.
Отсюда и уверенность в возможности объективно оценить то или иное произведение. В наличии гранитных критериев оценки.
Потом вышний, горний огонёк угас, осталось лишь дольнее. И начался сумбур вместо музыки. Ибо, как отмечал один игроман, раз бога нет, то всё дозволено.
Вот и мы, словно потерявшиеся в холодном зимнем лесу дети, пытаемся сформулировать разумом то, что чувствуем сердцем. И не можем.
Посему покорно смиряемся с навязываемой извне относительностью и равноправностью оценок. Отсюда все эти "художник так видит" и попкорн в храме мельпомены и кинопередвижки.

Мешок без дна, Рустам Хамдамов, 2017, Россия

Нанятая к вдовствующему великому князю рассказчица излагает тому «В чаще» Акутагавы на былинный лад, то и дело тыкая специально приготовленными длинными картонными носами в обои и за портьеры особняка и извлекая оттуда живые картины. Иногда оба, перескакивают вдруг на сказки тысячи и одной ночи и ещё много чего делают. Короче говоря, театр абсурда, исполненный смыслами. Притом князь – покойный уже и увы Колтаков, сказительница – Немоляева, условный Стенька Разин – Кирилл Плетнёв, ведьма – Алла Демидова и всё такое прочее.

Больших трудов, между прочим, стоило. Интерьеры дворцовые, опять же утварь. Бережное воссоздание изобразительной фактуры начала века вплоть до, не знаю, пресловутой «Понизовой вольницы» 1908 года.

Периодическое плескание в псевдорусском святочном стиле, где волоокая красавица в богатырском шлеме ножкой на горло супостату кокетливо так надавила, в ручках меч, и колено древнерусское полуобнажено. То вдруг она же – царевна-лебедь. Васнецов где-то из кустов за всем этим великолепием восторженно наблюдает вместе с сахарными рисовальщиками из журнала Нива. Иногда Врубель мелькнёт. И Афанасьев. И святой Себастьян со стрелою под сосцом.
Эстетский стёб.

Большой умелец по части сооружения визуальных конструкций и понимания всяких стилей, с рекордной глубиной погружения в оные. Постановщика имею в виду. Не отнять.

Только зачем всё это? Пустое ведь. Понимаю что «любое искусство совершенно бесполезно», но сверхзадача-то должна присутствовать хоть каким-то боком. Само себя перед собой должно же оно как-то оправдывать. По законам им самим над собою признанными.

А вы всё сетуете, дескать, Рабу любви ему снять не дали. Радоваться должны. Представляю, чего б он там наворотил.

Впрочем, концовка «Мешка» всё как-то выправила, сладко кольнув сердце и заставив воспринимать увиденное легче – как музыкально-поэтическую композицию. И, кажется, это чуть ли не лучшая роль Немоляевой за всю её кинокарьеру.

Голубой портрет, Геннадий Шумский, 1976, СССР

Была такая испепеляющая статья в какой-то из правофланговых советских газет «Почему бабушка курит?». Искал в сети – не нашёл. Обличала она вроде бы некую тенденцию, на самом же деле всего один условно детский фильм «Голубой портрет». Это я сейчас понял, по случаю ознакомившись.

Газетчика выводило из себя нечто такое, что честно сформулировать он стыдился, в первую очередь перед самим собой, потому и выводил всё в никотин. Статья была громкая, потому, видимо, и запомнилась. Хотя бабушки в советском кино курили и раньше, особенно бабушки-хирурги, в первую очередь, папиросы. Отсюда полагаю, и взялась пресловутая бабушка, курящая трубку, авторства печально известного бригадира С.

Не суть. Вернее, самая суть. Была такая категория как бы детских фильмов, которые снимались не для детей. Детям на них было скучно. Специально отобранные очкастые ботаники и нестерпимо звонкие пионервожатые, будущие инструкторы комитетов комсомола, мучительно отъёрзывали положенное в фиктивных жюри как бы детских кинофестивалей и конкурсов, но при первой же возможности пытались оттуда сбежать.

Жанр, тем не менее, оставался особым советским жанром: кино как бы детское, но снимавшееся исключительно на отраду взрослым с лёгким то ли педагогическим, то ли эстетским уклоном, знатокам детских душ, обитавшим в собственных слащавых фантазиях, но где-то глубоко внутри себя отчётливо осознававшим, что миры эти они сами себе и навыдумали. Миры иногда безупречные по исполнению и наполнению. Переусложненная какая конструкция получилась. Позанятнее любого постмодернизма, даже самого многоступенчатого.

Жанром этим теперь, похоже, можно даже гордиться. Родом он из 70-х, когда одна детская сказка уже умерла (королевства кривых зеркал, приключения жёлтого чемоданчика и пр.), другая же – Алиса Селезнева и разнообразные электроники – не успела ещё народиться. И главное – не было пока никакой подростковой чернухи, ни Асановой, ни даже меньшовского «Розыгрыша».

Тогда-то и возникли все эти школьные полусказки: чудаки из пятого «Б», расписания на послезавтра и прочая далёкая от реалий романтическая дребедень о первой любви и дружбе с редкими вкраплениями безусловных шедевров вроде «Ста дней после детства», о которых, собственно, и пойдёт речь.

Поглощая «Голубой портрет», неожиданно обнаружил, что Сергей Соловьёв был в кратком временном промежутке именем собирательным, особым стилем. В «Голубом портрете» и закадровый голос Шакурова, и музыка Шварца, и манера узнаваемая до дрожи, и оператор бесподобный Дмитрий Коржихин, что потом куда-то безвозвратно сгинул, и постановщик – сам Иван Петрович Белкин из «Станционного смотрителя» авторства всё того же Сергея Соловьёва, в миру Геннадий Шумский, бывший тогда у Соловьёва ассистентом. А «Сто дней» – годом ранее. Но главное – сценарист Александр Александров – он ведь и «Сто дней после детства» сочинил, и «Серафима Полубеса» и множество других, узнаваемых по почерку историй, назовём их, за неимением лучшего, птенцами гнезда раннего Соловьёва. Не знал бы, что не Соловьёв – ни за что б не догадался. Это я опять о «Голубом портрете». Один в один. И Дарья Михайлова ещё бесподобным ребёнком фигурирует. И флюиды всякие с амфибрахиями.

Короче, литературщина в самом хорошем смысле. Щемит под ложечкой или под чашечкой, или ещё незнамо где, решительно не упомню где там обычно должно щемить. Ну, вот оно самое, потерянное колено. Думал, Соловьёв ранний один такой, а там целое логово, оказывается, жужжало. Рой.

о "Топях" вдогонку

И ещё пара слов о «Топях», вернее, об осмыслении оных широкой публикой. В который уже раз читаю отзывы, где очередной толкователь облегчённо вздыхает, когда добирается до упоминания одним из героев ядовитой воды, выбрасываемой химкомбинатом, что, дескать, и вызывает повальное галлюцинирование действующих лиц.

- Ах, вот он что, - просветлел лейтенант. - То-то я смотрю, он какой-то бред несёт: Казань брал, Астрахань брал, царём себя называет, Иваном Грозным. – Белая горячка, типичный случай, - подтвердил доктор.

Сложно ещё молодому милиционеру без квадратно-гнездового метода освоения художественных произведений. Не привык он пока ко всем этим фантасмагориям, не готов отказаться от материалистической картины мира, от диамата с истматом, особенно когда дело касается объяснения несмышлёнышам смысла опуса в каком-нибудь яндекс-дзене.

Вот и барахтается что есть сил, пузыри пускает, хватается за любую соломинку. А, ухватившись, ничего противоречащего прямой, как рельса, марксистско-ленинской картине мира, как бы не замечает. Ни чугунно-метафоричного железнодорожного состава, что каким-то чудесным образом кружит вокруг этих самых Топей, ни праведницы в тамбуре отчего-то в одежде ведьмочки, ни самой её, ведьмочки, истории, ни много чего другого.

Тяжело с ними, со стихийными реалистами. Во всё норовят встрять со своими термометром и штангенциркулем.

Это я не о художественной ценности сериала, для кого-то, если не многих, весьма спорной, но исключительно о подходе к восприятию. Нельзя же так откровенно тосковать по незамутнённой ясности милицейского протокола.

(no subject)

Упрекать создателей, что в их творения, дескать, вложилось государство, а они провалились в прокате, никак не оправдав затраченных средств, и уж точно не принеся никакой прибыли – горячечный бред.
На то, собственно, минкульт и впрягся, что сочинение в коммерческом смысле провальное. Будь проект прибыльным, коммерсанты в момент выстроились бы в очередь с пухлыми барсетками.

Провальное в коммерческом не означает провальное в культурном. Оттого и голосуют за финансирование разного рода искусствоведы, а не рядовые пожиратели попкорна. Понятное дело, вкусовщина тут правит бал. Это, увы, издержки. Особенно в условиях самопровозглашённости оценщиков и страшной далёкости их не от народа даже, а, просто, от хоть какого-либо профессионализма, ибо, чаще всего, попадают они в жюри путями, далёкими от. Кто первый встал, тот и ценитель, кто первый надел халат, тот и председатель комиссии. Всё понимаю.

Но, укорять благополучателей в финансовой убыточности их киносочинений – глупость неимоверная. Другое дело – в нелояльности к руке дающего. Тут – да, упрекнуть можно и должно. Кусаешь руку – снимай на свои.

И ещё раз: ей богу, достоинства искусства не могут быть измерены их публичным успехом, если таковой изначально не постулируется самими авторами в качестве ключевого критерия.

и о прекрасном

Люблю салонную живопись. Давно пора её легализовать в умах самопровозглашённой интеллектуальной элиты и открыть, наконец, широким народным массам. Ибо импрессионисты и прочие модернисты велели сказать "фи", а все и послушались, как в сказке про голого короля. И боятся теперь обвинения в дурновкусии, хоть и мастурбируют в тиши на репродукции того же Герберта Дрейпера.
Давайте сознаемся уже: замечательные были работы, обжигающе эротичные, безупречно исполненные и прочая и прочая. На пуантилистов каких-нибудь так не выплеснешь.

...и вместе им не сойтись

Смотрю на тонкого рафинированного Алиева, выпускника МГИМО, совершеннейшего европейца с неохватным кругозором, безупречным русским и ослепительной женой. Смотрю, а из головы нейдёт анекдот, рассказанный в телеэфире Гурновым (говорят, и Кургиняном тоже), утверждавшим, что извлёк оный из дневника Делакруа.
Означенный и с стыду моему нечитанный двухтомник стоит у меня на полке, но искать там что-либо не хватит никаких сил, в электронном же виде, увы, в сети не находится.
Так что поверим Гурнову-Кургиняну на слово. Итак...

Гостил как-то Делакруа в Стамбуле у одного очень богатого, энциклопедически образованного, во всех смыслах европеизированного паши: с безупречным французским языком и платьем, самых передовых на то время взглядов, знатоком европейского и не только искусства, последних его веяний и писков, и прочая и прочая.
В разговоре о высоком - других и не велось - хозяин заметил обожаемому им гостю, великому по его мнению живописцу, что в блестящих работах его есть всё же одна неточность. Касается она показа отсечённых голов. Делакруа, мол, изображал на месте отсечения обрубок шеи, тогда как на самом деле мышцы рефлекторно сокращаются, и шея казнённого сразу же втягивается в плечи.

Делакруа, которому, похоже, и вправду не доводилось быть свидетелем обезглавливания, имел неосторожность вступить с гостеприимным энциклопедистом в мягкую полемику, в результате которой паша подозвал к себе одного из своих слуг, взял соответствующее орудие и наглядно продемонстрировал европейцу свою правоту.

Говорят, художник немедленно отплыл на родину и больше в Порту до конца жизни уже ни ногой.

В ожидании варваров (Waiting for the Barbarians), Сиро Герра, 2019, Италия, США

Филигранно исполненная, ослепительно яркая банальность. Изысканно и сокрушительно красивая.

Параллели с «Татарской пустыней» Валерио Дзурлини (в нашем прокате «Пустыня Тартари») не просто очевидны – нарочиты. Буквально всё, от внешнего вида самой крепости до коды с приближающейся лавой отдынских конников на горизонте, когда в крепости никого уже не осталось, от гуманистов-комендантов (полковник граф Филимор – Магистрат) до педантичных имперцев-извергов (майор Маттис – полковник Джолл) и прочая, и прочая. Без всякого сомнения, так оно и задумывалось.

В связи с чем, настоятельно рекомендую до всяких там «Варваров» ознакомиться с, не побоюсь эпитета, великой лентой Дзурлини, ибо, как уже отметил, «В ожидании варваров» нашпиговано цитатами из «Татарской пустыни».

Не исключено, впрочем, что положенный в основу «Варваров» роман Джона Кутзее, коего не читал, и уже не прочту, точно так же, совершенно открыто, перекликается с культовым романом Дино Буццати.

И если бы задача, поставленная перед постановщиком, художником, оператором и прочей киногруппой, заключалась лишь в том, чтобы снять наилучший фильм по спущенному сверху сценарию, то – да, режиссёр со всем творческим коллективом справились с заданием блестяще, выдав на-гора визуальное совершенство, практически, шедевр. Другими словами, если перед нами кино не авторское, а продюсерское, в котором постановщик является лишь нанятым исполнителем чужого замысла, тогда творцам всё можно простить.

Если же всё не так, печаль от распыления немалых сил и средств, безупречного вкуса и недюжинных способностей на политически актуальное нечто больно терзает душу. Ибо национально-освободительная борьба народов третьего мира против ненасытных империалистов сидит в печёнках ещё со времён дядюшки Джо.

Кажется, Сиро Герра зачем-то задался целью переснять абстрактную «Татарскую пустыню», начинив её вполне конкретной гражданской дребеденью. Дребедень незатейлива и двухслойна.

Слой первый, основной – антиколониальный, антирасистский и вообще анти-белый, если так можно выразиться. Жизни туземцев имеют значение. Тема вторжения белых, с кровью отжимающих у коренного населения условную сельву, в данном случае в форме пустыни, – давний идефикс постановщика. Пунктик. Снимает об этом везде, в любых позициях, из любых положений, при любых обстоятельствах.
Вот бы талант его такой удивительный на пользу искусству употребить. Но, увы и ах. Гражданская позиция не даёт, потому всякий раз и вмешивает он по ложечке национально-освободительного дёгтя в огромные цистерны с мёдом, и ничего с этим, похоже, не поделать.

Слой второй, откровенно антиамериканский. Америка и её периферийные вассалы. Руки у вассалов выкручены, они и рады бы жить в мире с «варварами» (сиречь с нами), ведь те и не думают на них нападать, но в заокеанском обкоме решили, что варвары готовят-таки нашествие. Психоз этот накрывает метрополию периодически.

Град на холме высылает на далёкие пограничные заставы (как бы самостоятельные части империи с как бы независимым руководством) беспощадных комиссаров, которые своими зверствами провоцируют тихих доселе варваров.

Инспектируемые же берут под козырёк, стараясь по возможности высочайшую истерику проволынить и вообще, пока большой брат спит, спустить что можно на тормозах. Однако именно им, после того как залётным комиссарам дадут, наконец, по носу, и те отвалят в своё заморское далёко, и придётся расплачиваться по страшным счетам сюзерена.

Понятно, антиамериканизм точно такая же отличительная метка колумбийца Герры да и вообще колумбийца, как антиколониализм.

Стоит ли это смотреть? Безусловно, стоит. Но исключительно ради красоты кадра, музыки, безупречной игры актёров. А ещё ради сослагательного наклонения истории – мечтаний о том, как можно было бы, с учётом современных технических возможностей и приёмов, но неукоснительно следуя букве старого сценария, снять Il Deserto dei Tartari.

Странный случай Анжелики (O Estranho Caso de Angélica), Мануэл ди Оливейра, 2010, Португалия и пр.

Номинант Особого взгляда Канн. Совершенно беспомощное кино с безупречно выстроенным кадром. Сюжетно – история одного безумия. Слабое подобие чеховского Чёрного монаха.

В искусно выставленные декорации запустили натурщиков из бразильских сериалов для домохозяек, вложили им в уста куриные диалоги хлопотливых тётушек-наседок и дядюшек-провинциалов с характерными картонно-идиотическими интонациями и наделили упоительной пластикой пионерского драмкружка (когда «папа у Васи силён в математике» и руку отвести со значением, а больше ни-ни). Главный герой и вовсе наглядное пособие по эффекту Кулешова.

Однако всё это нестерпимое кудахтанье происходит внутри по сути живых картин (tableaux vivants) то Магритта, то Шагала, то ещё кого-то, кого по безмерной темноте своей и не вспомню, знаю только, что не раз видел означенные интерьеры, натюрморты, расстановку фигур и выражения лиц в альбомах репродукций культовой живописи.

Возможно, ситуацию проясняет то, что постановщик, сам будучи культовой фигурой, легендарным первопроходцем и патриархом португальского кино, неоднократным лауреатом всех мыслимых фестивалей и прочая, и прочая, конкретно эту ленту снял в возрасте 101 года, за пять лет до своей кончины. А в таких случаях, как известно: дедушка старый, ему всё равно.