Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Узники страны призраков (Prisoners of the Ghostland), Сион Соно, 2021, США

Попытка абсурдистской дистопической притчи крепости трэш. Костюмированный постмодернизм с нарочитым уклоном в Тарантино, сиречь постмодерн двойной перегонки, замешанный на жёстких комиксах, спагетти-вестернах, культовых голливудских поделках, восточных единоборствах и опусах Миядзаки, откуда, собственно, и позаимствовано название. Всему тут нашлось место, даже «Списку Шиндлера».

Многозначительные блуждания с клюквенно-кровавым привкусом по территории, напоминающей декорации сиквелов Безумного Макса и населённой в основном экспрессивными японскими крикунами. Короче говоря, независимое кино.

Представление старательной визуальной выделки, но натужное, за версту отдающее драмкружком. Возможно оттого, что очевидно японское, с характерной трудно переносимой спецификой – голосовой, мимической, пластической, игровой, далее везде.

Притом с Ником Кейджем в главной роли и ещё несколькими знаковыми белыми на ключевых местах. Давно уже ходят слухи, что Кейдж потихоньку вываливается из обоймы, оттого и мелькает в малобюджетной самодеятельности и нонконформистской дребедени.

А ещё, кажется, это актуальное иносказание. Актуальное, в основном, для японцев. Кажется даже, антиамериканское. Не исключено, с острым политическим подтекстом. Дескать, гоу хоум. Дохлый бегемот, мы тебя не боимся. Но на все сто процентов не поручусь.

Эпигонство, как равноправная форма существования

Простой люд, как правило (исключения – по пальцам руки), предпочитает адаптированные сериалы, переснятые в привычных декорациях, с привычными лицами, на привычном, то есть родном люду, языке. Для него, люда, сериалы, собственно и адаптируются. К месту, мыслям, кругозору, вкусам, интонациям, языку, мимике – далее везде.

Незатейливой аудитории противостоит публика продвинутая. Тонкие ценители попкорна предпочитают оригинальные версии вторичным поделкам, ибо только так и можно оценить авторский замысел. А любой пересказ – для незатейливых и ленивых умом. Тем более, у нас тут такого напереснимают, что хоть стой хоть падай. Кое-кто из особо восторженных считает даже, что по аутентичным сериалам можно судить о реальном житье-бытье обитателей вожделенной заграницы.

Есть ещё третья ступень духовного совершенствования. Это когда непременно на языке оригинала. С титрами, а то и без оных. Тут и сам в лаптях не зайдёшь. Боязно. Посмотрят на тебя, чумазого, так холодно и высокомерно, что ей богу лучше б сразу с лестницы спустили.

Как бы то ни было, переделывают чужое кино на свой лад чаще всего и вправду для зрителя массового, невзыскательного, а само адаптируемое кино, как правило, сугубо коммерческое. Отрицать это бессмысленно.

Однако столь же распространённое мнение о посредственной выделке кинематографической адаптации: дескать, копия всегда хуже оригинала – во многом спорно. В кавычки тут приходится брать решительно всё. Ибо это не всегда копия, она не всегда хуже, да и сам оригинал далеко не всегда является оригиналом.

Взявшись переснять что-нибудь по лицензии, можно ведь это что-нибудь и улучшить. Это первое, что приходит на ум. Особенно если исходная поделка оставляет желать. Очароваться корневой мыслью и вложиться по самые помидоры: нанять более умелых актёров, художников, операторов, композиторов, и прочая, и прочая.

Или, скажем, решить приобретённую за кордоном историю в принципиально ином стиле, скажем, сделать из проходного полицейского детектива нуар, новую волну, психоделику, медитативную живопись и т.п. При той же фабуле и даже диалогах.

А можно, просто, выдернуть из оригинала стержневую идею и от души потом в неё поиграть. Вязкий и стильный, болезненный и живописный «Метод» – наглядный пример подобного рода трансформации. Особливо первый сезон.

Наконец, можно взглянуть на исходник сквозь призму постмодерна. Первое, что приходит в голову – бесподобная титовская интерпретация «Тётки Чарлея», о которой что-то такое в своё время даже писал.

Короче говоря, возможны варианты, некоторые из которых вполне успешно реализуются. В конце концов, хрестоматийный пример оригинала и ремейка, считающихся нетленной и равноценной классикой: «Семь самураев» и «Великолепная семёрка». Оба не особо мне интересны, но то – сугубо мои трудности. Частенько иду не в ногу. Спотыкаюсь.

Так что предвзятое отношение к ремейкам и адаптациям – не более чем пустая заносчивость, ибо каждый случай индивидуален.

Да и сам, что греха таить, за редкими исключениями предпочитаю заморским первоисточникам русские адаптации, ибо плоть от плоти сын своего народа. По простецким пристрастиям – уж точно.

Рубеж, Дмитрий Тюрин, 2017, Россия

Есть кино прикладное, утилитарное, которое не стоит путать с произведениями высокого или даже коммерческого искусства и, главное, оценивать как последние.

У прикладного кино совсем иные задачи. В чём-то сродни рекламе. Грубые образчики жанра принято именовать агитками, умелые же – путать с киноискусством, от чего я и предостерёг чуть выше.

На самом деле это особый жанр, подход к которому тоже должен быть особым. Главный критерий тут – достижение поставленной цели. К примеру, встряхнуть безмозглую бестолочь так, чтобы проняло не на шутку, чтоб, если не слёзы из глаз, то холодок по спине. Чтобы почувствовали полулюди, что есть настоящая полная жопа, простите мне мой французский, другого слова не подобрать, и что от лютой задницы спасли их их пращуры, пожертвовав при этом собой.
Причём рассказ этот должен быть понятен бестолочи, написан её дикарским языком, но без очевидных унизительных с ней, с бестолочью, заигрываний.

И задача, кажется, была решена. Прокол напряг один единственный – постыдные фанерные танки. Вместо того, чтобы безупречно нарисовать как, скажем, в «28 панфиловцах», их зачем-то соорудили силами студийной пилорамы.

В остальном очень и очень живо, и актёры хорошие, играют старательно. Имеются даже объективные достоинства категории вышнего, а не прикладного эстетства. По прошествии полугода после суетливого телепросмотра память сохранила таких только два.

Первое: цветовое решение защитников Невского пятачка. Имеются в виду оттенки грима, тонировка, если это можно так называть, нанесённая на форму, амуницию, реквизит. Бронза. Они ведь давно уже памятники самим себе с почти бронзовыми телогрейками, гимнастёрками, лицами. Мёртвые, но живые. Чем ко всему прочему эффектно контрастируют с залётным хлыщом, нашим с вами современником.

Второе: ощущение полнейшей безысходности той войны. Никакой бравады, один только ужас и долг в этом ужасе сгинуть. Как же повезло школоте жить в наше время. Как не повезло их прадедам попасть в мясорубку. Это уже прикладной момент, успешно, кстати, реализованный.

Ну и напоследок. «Рубеж» на голову выше двух других, тоже прикладных поделок нашего времени про военных попаданцев: «Мы из будущего» и «Туман». На мой взгляд.
А жанр – да, прикладной. Не стоит путать с произведениями высокого или даже коммерческого искусства и, главное, оценивать как последние. Совсем другие задачи. Впрочем, я повторяюсь.

мысли великих

"Владимир Познер заявил, что Россия заслужила наказание выступать на Олимпиаде в Токио без гимна и флага... " и т.п.

В который уже раз сокрушаюсь, что время великих универсалов кануло в лету. Вот Леонардо был: и швец, и жнец, и на дуде игрец. И Мона Лиза, и парашют, и, не знаю, естествоиспытания разные с раскладыванием квадратного трёхчлена. И всё, понимаешь, в одной черепной коробке, не побоюсь этого слова, гения, умещалось.
Потом, однако, развитие областей знания пошло по пути узкой специализации, и ухватить всё одним скудным умишком стало уже не под силу. Но не всем. Некоторые, особо ретивые, замахивались.

Есть и у отдельных, живых ещё, классиков, в чём-то даже наших соотечественников, свои ягоды в ягодицах. Таких уникумов считанные единицы. Как говорил незабвенный Савва Игнатьич: «это выдающийся феномен, подкован сключительно, на всех языках как птица поет». Возможно даже, всего один такой на планету (это уж я от себя).

За всех за нас всего достиг, постиг и превозмог. В каждой бочке затычка. Чего ни спроси, во всём дока. И в искусстве знаток, и в науке академик, и в астрономии Хаббл, и в биологии дипломированный адепт в высшей степени сомнительного закона Геккеля—Мюллера, теперь вот и до спорта дорвался в своём осмыслении: лучше любых судейских жюри. Энциклопедист, одним словом.

Вселенная в познании самоё себя явно сделала ставку на Познера. А нам остаётся только тихо курить в коридоре и гордиться, что выпало великое счастье быть его современниками.

(no subject)

И да, забыл совсем заметить. Во времена жёсткого мракобесия искусство делалось как для земной публики, так и для небесной. Причём голос второй был решающим.
Отсюда и уверенность в возможности объективно оценить то или иное произведение. В наличии гранитных критериев оценки.
Потом вышний, горний огонёк угас, осталось лишь дольнее. И начался сумбур вместо музыки. Ибо, как отмечал один игроман, раз бога нет, то всё дозволено.
Вот и мы, словно потерявшиеся в холодном зимнем лесу дети, пытаемся сформулировать разумом то, что чувствуем сердцем. И не можем.
Посему покорно смиряемся с навязываемой извне относительностью и равноправностью оценок. Отсюда все эти "художник так видит" и попкорн в храме мельпомены и кинопередвижки.

Мешок без дна, Рустам Хамдамов, 2017, Россия

Нанятая к вдовствующему великому князю рассказчица излагает тому «В чаще» Акутагавы на былинный лад, то и дело тыкая специально приготовленными длинными картонными носами в обои и за портьеры особняка и извлекая оттуда живые картины. Иногда оба, перескакивают вдруг на сказки тысячи и одной ночи и ещё много чего делают. Короче говоря, театр абсурда, исполненный смыслами. Притом князь – покойный уже и увы Колтаков, сказительница – Немоляева, условный Стенька Разин – Кирилл Плетнёв, ведьма – Алла Демидова и всё такое прочее.

Больших трудов, между прочим, стоило. Интерьеры дворцовые, опять же утварь. Бережное воссоздание изобразительной фактуры начала века вплоть до, не знаю, пресловутой «Понизовой вольницы» 1908 года.

Периодическое плескание в псевдорусском святочном стиле, где волоокая красавица в богатырском шлеме ножкой на горло супостату кокетливо так надавила, в ручках меч, и колено древнерусское полуобнажено. То вдруг она же – царевна-лебедь. Васнецов где-то из кустов за всем этим великолепием восторженно наблюдает вместе с сахарными рисовальщиками из журнала Нива. Иногда Врубель мелькнёт. И Афанасьев. И святой Себастьян со стрелою под сосцом.
Эстетский стёб.

Большой умелец по части сооружения визуальных конструкций и понимания всяких стилей, с рекордной глубиной погружения в оные. Постановщика имею в виду. Не отнять.

Только зачем всё это? Пустое ведь. Понимаю что «любое искусство совершенно бесполезно», но сверхзадача-то должна присутствовать хоть каким-то боком. Само себя перед собой должно же оно как-то оправдывать. По законам им самим над собою признанными.

А вы всё сетуете, дескать, Рабу любви ему снять не дали. Радоваться должны. Представляю, чего б он там наворотил.

Впрочем, концовка «Мешка» всё как-то выправила, сладко кольнув сердце и заставив воспринимать увиденное легче – как музыкально-поэтическую композицию. И, кажется, это чуть ли не лучшая роль Немоляевой за всю её кинокарьеру.

Голубой портрет, Геннадий Шумский, 1976, СССР

Была такая испепеляющая статья в какой-то из правофланговых советских газет «Почему бабушка курит?». Искал в сети – не нашёл. Обличала она вроде бы некую тенденцию, на самом же деле всего один условно детский фильм «Голубой портрет». Это я сейчас понял, по случаю ознакомившись.

Газетчика выводило из себя нечто такое, что честно сформулировать он стыдился, в первую очередь перед самим собой, потому и выводил всё в никотин. Статья была громкая, потому, видимо, и запомнилась. Хотя бабушки в советском кино курили и раньше, особенно бабушки-хирурги, в первую очередь, папиросы. Отсюда полагаю, и взялась пресловутая бабушка, курящая трубку, авторства печально известного бригадира С.

Не суть. Вернее, самая суть. Была такая категория как бы детских фильмов, которые снимались не для детей. Детям на них было скучно. Специально отобранные очкастые ботаники и нестерпимо звонкие пионервожатые, будущие инструкторы комитетов комсомола, мучительно отъёрзывали положенное в фиктивных жюри как бы детских кинофестивалей и конкурсов, но при первой же возможности пытались оттуда сбежать.

Жанр, тем не менее, оставался особым советским жанром: кино как бы детское, но снимавшееся исключительно на отраду взрослым с лёгким то ли педагогическим, то ли эстетским уклоном, знатокам детских душ, обитавшим в собственных слащавых фантазиях, но где-то глубоко внутри себя отчётливо осознававшим, что миры эти они сами себе и навыдумали. Миры иногда безупречные по исполнению и наполнению. Переусложненная какая конструкция получилась. Позанятнее любого постмодернизма, даже самого многоступенчатого.

Жанром этим теперь, похоже, можно даже гордиться. Родом он из 70-х, когда одна детская сказка уже умерла (королевства кривых зеркал, приключения жёлтого чемоданчика и пр.), другая же – Алиса Селезнева и разнообразные электроники – не успела ещё народиться. И главное – не было пока никакой подростковой чернухи, ни Асановой, ни даже меньшовского «Розыгрыша».

Тогда-то и возникли все эти школьные полусказки: чудаки из пятого «Б», расписания на послезавтра и прочая далёкая от реалий романтическая дребедень о первой любви и дружбе с редкими вкраплениями безусловных шедевров вроде «Ста дней после детства», о которых, собственно, и пойдёт речь.

Поглощая «Голубой портрет», неожиданно обнаружил, что Сергей Соловьёв был в кратком временном промежутке именем собирательным, особым стилем. В «Голубом портрете» и закадровый голос Шакурова, и музыка Шварца, и манера узнаваемая до дрожи, и оператор бесподобный Дмитрий Коржихин, что потом куда-то безвозвратно сгинул, и постановщик – сам Иван Петрович Белкин из «Станционного смотрителя» авторства всё того же Сергея Соловьёва, в миру Геннадий Шумский, бывший тогда у Соловьёва ассистентом. А «Сто дней» – годом ранее. Но главное – сценарист Александр Александров – он ведь и «Сто дней после детства» сочинил, и «Серафима Полубеса» и множество других, узнаваемых по почерку историй, назовём их, за неимением лучшего, птенцами гнезда раннего Соловьёва. Не знал бы, что не Соловьёв – ни за что б не догадался. Это я опять о «Голубом портрете». Один в один. И Дарья Михайлова ещё бесподобным ребёнком фигурирует. И флюиды всякие с амфибрахиями.

Короче, литературщина в самом хорошем смысле. Щемит под ложечкой или под чашечкой, или ещё незнамо где, решительно не упомню где там обычно должно щемить. Ну, вот оно самое, потерянное колено. Думал, Соловьёв ранний один такой, а там целое логово, оказывается, жужжало. Рой.

о "Топях" вдогонку

И ещё пара слов о «Топях», вернее, об осмыслении оных широкой публикой. В который уже раз читаю отзывы, где очередной толкователь облегчённо вздыхает, когда добирается до упоминания одним из героев ядовитой воды, выбрасываемой химкомбинатом, что, дескать, и вызывает повальное галлюцинирование действующих лиц.

- Ах, вот он что, - просветлел лейтенант. - То-то я смотрю, он какой-то бред несёт: Казань брал, Астрахань брал, царём себя называет, Иваном Грозным. – Белая горячка, типичный случай, - подтвердил доктор.

Сложно ещё молодому милиционеру без квадратно-гнездового метода освоения художественных произведений. Не привык он пока ко всем этим фантасмагориям, не готов отказаться от материалистической картины мира, от диамата с истматом, особенно когда дело касается объяснения несмышлёнышам смысла опуса в каком-нибудь яндекс-дзене.

Вот и барахтается что есть сил, пузыри пускает, хватается за любую соломинку. А, ухватившись, ничего противоречащего прямой, как рельса, марксистско-ленинской картине мира, как бы не замечает. Ни чугунно-метафоричного железнодорожного состава, что каким-то чудесным образом кружит вокруг этих самых Топей, ни праведницы в тамбуре отчего-то в одежде ведьмочки, ни самой её, ведьмочки, истории, ни много чего другого.

Тяжело с ними, со стихийными реалистами. Во всё норовят встрять со своими термометром и штангенциркулем.

Это я не о художественной ценности сериала, для кого-то, если не многих, весьма спорной, но исключительно о подходе к восприятию. Нельзя же так откровенно тосковать по незамутнённой ясности милицейского протокола.

(no subject)

Упрекать создателей, что в их творения, дескать, вложилось государство, а они провалились в прокате, никак не оправдав затраченных средств, и уж точно не принеся никакой прибыли – горячечный бред.
На то, собственно, минкульт и впрягся, что сочинение в коммерческом смысле провальное. Будь проект прибыльным, коммерсанты в момент выстроились бы в очередь с пухлыми барсетками.

Провальное в коммерческом не означает провальное в культурном. Оттого и голосуют за финансирование разного рода искусствоведы, а не рядовые пожиратели попкорна. Понятное дело, вкусовщина тут правит бал. Это, увы, издержки. Особенно в условиях самопровозглашённости оценщиков и страшной далёкости их не от народа даже, а, просто, от хоть какого-либо профессионализма, ибо, чаще всего, попадают они в жюри путями, далёкими от. Кто первый встал, тот и ценитель, кто первый надел халат, тот и председатель комиссии. Всё понимаю.

Но, укорять благополучателей в финансовой убыточности их киносочинений – глупость неимоверная. Другое дело – в нелояльности к руке дающего. Тут – да, упрекнуть можно и должно. Кусаешь руку – снимай на свои.

И ещё раз: ей богу, достоинства искусства не могут быть измерены их публичным успехом, если таковой изначально не постулируется самими авторами в качестве ключевого критерия.