Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

(no subject)

В истории всегда лес рубят - щепки летят.
Споры идеологов от истории касаются только, кого считать лесом, а кого щепками.
Чаще всего щепки намеренно, с корыстным или религиозным (в широком понимании) умыслом, представляются лесом, а лес - щепками.
В этом и суть любых обвинений в искажении истории.
Судить, однако, надобно по результатам если не в далёкой, то в значительно отстранённой по времени от событий перспективе. Время рассудит. Что, впрочем, тоже неверно.

прастити

— Нет, вы первый воздержитесь от употребления слова «Сталин». Сталин — мираж, дым, фикция! Что такое этот ваш Сталин? Злобный старик с клюкой? Колдун, который выбил все стекла, потушил все лампы? Да его вовсе не существует! Что вы подразумеваете под этим словом? А это вот что: если я, вместо того чтобы оперировать, каждый вечер начну у себя в квартире проклинать Сталина, у меня настанет разруха! Следовательно, Сталин сидит не в подвалах Лубянки и не в Кремле, а в головах! Значит, когда эти баритоны кричат: «Проклятый Сталин!», я смеюсь. Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот когда он вылупит из себя беспрерывный гулаг, Сталина и утерянный генофонд, угнетенную интеллигенцию и тому подобные галлюцинации, а займется чисткой сараев — прямым своим делом,— Сталин исчезнет сам собой.

(no subject)

Странное всё же у них мироощущение. Воюешь с супостатом? Объяви ему войну, разорви все экономические связи, закрой посольство и прочее. Раз уж воюешь. И никаких тебе транзитов. Пусть подавится своими деньгами, нелюдь агрессивная. Не ему ж нас, жертв, кормить. Мы, напротив, не хотим иметь с ним ничего общего. Мы ведь можем обойтись без денег того, с кем у нас лютая война. Какая к чёрту труба? Война ведь.
Двоемыслие, однако, никуда не девается. Двоемыслие вообще странное для империй состояние духа. Естественное для прокладок-посредников. Для них сидение на нескольких стульях - дело привычное. Гешефт. Смекалка. Хитрая жопа в базарный день. Но дело даже не в этом. А в том, что приросло оно намертво настолько, что никаких внутренних противоречий не ощущается. Война войной, а деньги по расписанию. Ишь чего удумал - деньги нам не платить, когда мы с тобой воюем. Мы на тебя жаловаться будем, что нас кормить отказываешься. На лютого нашего врага пожалуемся. В Большой Хурулдан.

Дочки-матери, Сергей Герасимов, 1974, СССР

Герасимова не то чтоб не любил, но не любил. За, как теперь говорят, пафосные (прилагательное в последние годы истаскали), искусственные, выломанные, с глубоким смыслом двухсерийники как бы из жизни советского мыслекласса. То, понимаешь, архитекторы с их непростыми любовями, то журналисты с тем же самым анамнезом, то, прости господи, экологи, которые тогда ещё так не назывались. Все – с невероятно сложным внутренним миром, духовной неудовлетворённостью и непременными исканиями. Занудная высокопарная пошлость с актёрами первой величины. Сценарии ко всему этому буйству фигурант писал собственноручно.

Как ощутил себя мэтром и классиком, так и начал штурмовать горнее. Притом человек-то небесталанный, бесподобный рассказчик и актёр от бога. Это я о Герасимове. Жаль, проповедник. Чем-то Михалкова нынешнего напоминает. Искреннее, от сердца, лицедейское. Не суть.

Суть в, отличие от двухсерийных нетленок, односерийной драме-мелодраме «Дочки-Матери», кажущейся теперь единственной его по гамбургскому счёту лентой. Похоже даже, получилась она как-то случайно. Сценарист Володин многое объясняет. Быть может, именно его и заслуга. Многих ведь на краткое время тогда выправил.

В чём прелесть? В соприкосновении антагонистических классов в рамках единого бесклассового уже вроде бы государства, где, казалось, никакого антагонизма и быть не может. Хотя антагонизм – сильное слово, ибо противоречия тут по Синявскому носят исключительно эстетический характер. Скажем так: чуждость, чужеродность. Как между мужчиной и женщиной или городом и деревней. Покамест не преодолены. И, похоже, надолго. Если не навсегда.

В огромную московскую квартиру с высшим образованием вваливается вдруг кондовая заводская девушка, свердловчанка, детдомовка, правильная, прямолинейная, как рельса, передовица и комсомолка. Но не Фрося Бурлакова – без трогательной таёжной непосредственности. Ищет потерявших или бросивших её когда-то родителей. Старшее поколение, приютив на время, окружает заботой, младшее – сытые богемные сверстники – откровенно подтрунивает, если не троллит. А она – слон в посудной лавке.

И вместе им никак не сойтись. Даже в условиях развитого социализма. Ибо классовые противоречия по Ильичу, а попросту – сословные, никуда не деваются, несмотря ни на какие социальные лифты. Потому что всякий раз воспроизводят себя заново.
Совершенно ведь не исключаю простонародных корней у московских образованцев, с таким участием взирающих на простушку и вполне искренне стремящихся ей помочь. Но попал в кузов – изволь. Скользкие же дети оных поглядывают на свалившуюся с неба провинциалку уже откровенно искоса.

Ну и, понятно, пожив в столице, уезжает она восвояси. Уезжает с лёгким сердцем, с явным облегчением. В своё параллельное пространство, никак с этим не пересекающееся. В огромный и понятный ей мир. Будет строить там теперь себе жизнь. И построит. Двинет по профсоюзной, а, может, и по партийной линии. Добьётся больших производственных успехов и счастья в личной жизни.
Не исключено даже, лет через тридцать переберётся в Москву в какой-нибудь кремлёвский дом на Кутузовском. Впрочем, не успеет. 1974 год. Точно не успеет. Но в Свердловске ещё своего добьётся. И, кстати, побольше бы таких пробивалось, глядишь, и спаслись бы.

Забыл совсем: ради чего ещё стоит смотреть. Ради самого Герасимова, сыгравшего коротенькую роль грузина Петра. Буквально одним мазком показав всё. Актёр-то был бесподобный.

Сорок первый, Григорий Чухрай, 1956, СССР

Запорожец Чухрай звёзд с неба не хватал, а тут, с подачи Лавренёва, поймал удачу за хвост. Несмотря на то, что ошибся студией. Довженко подошла бы идеально. Мосфильм страдал.

Помните в «Балладе о солдате» постыдные догонялки с фальшивым танком? А генерала Крючкова с перебинтованной головой? Щорс, твою дивизию. Что они так любят головы бинтовать? Пошлость ведь.

Понимаю, жанр торжественной оды условен, с достоверностью не дружит, но оттого и требует безукоризненного вкуса от своего создателя. Всё тут с сознательным перебором, баллада – субстанция поэтическая, распевная, посему так легко свалиться в клюкву. Что и было исполнено.

Ну да ладно. «Сорок первый» – первая его лента. Возможно, лучшая. Не оттого, лучшая, что хорошо снята – киноязык как раз архаичен, Извицкая невыносима и проч. – а оттого, что впервые на моей памяти в советском кино представлен был образ хорошего белого, не отказывающегося от своих убеждений, не разагитированного красными и перешедшего на сторону революции, а оставшегося при своих. При этом полнокровного красавца с чистой совестью.

Такого ведь ещё не было. Обаятельные белые попадались, но как минимум сочувствовали противоположному лагерю, мучимы были рефлексией или, не знаю, в сердце своём осознавали себя уходящей натурой. Вспомнить Беринга из «Оптимистической трагедии», ставшего на сторону комиссарши, невзирая на расстрелянную большевиками семью, ибо правда, понятное дело, выше жизни близких и вообще гражданских. Или обаятельного военспеца Васина в симоновских «Русских людях».

Но врагов со своей правдой, которая ничем не ущербнее и даже в чём-то правдивее правды побеждающего пролетариата, на экраны ещё не выводили. Потом, с конца 60-х, стали уже встречаться, но в середине пятидесятых – один единственный, только у Чухрая.

Вот и кажется «Сорок первый» белым флагом, призывом к перемирию. Концом гражданского противостояния, ибо у каждого из лагерей, пусть их будет условно два (к большему количеству публика тогда, да и сейчас, увы, не готова), своя правда. Робкий призыв к перемирию внутри черепной коробки. Нет никакой войны, все русские. И те, и другие. А трагедия страны – в догматизме, в твердолобой идейности.

Всё это, собственно, есть и у Лавренёва, просто, для того, чтобы вынести такое на всесоюзный экран, нужна была твёрдая воля. И не только Чухрая. Чухрай как раз ничего не решал.
На языке вертится подступающая Оттепель и всё такое прочее, однако процесс замирения с белой контрой начал ещё тов. Сталин. Как войной шандарахнуло, так и начал.

(no subject)

И да, день скорби это сегодня, а день победы - 9 мая.
9 мая - праздник, а сегодня траурная дата. Та самая, скорбная, когда не надо веселиться.
Просто ведь, пора бы уже запомнить.
Прекрасно понимаю, вижу даже, что для кого-то всё может быть и наоборот. Траур 9-го, а 22-го - день несбывшихся надежд.
Но увы, вышло по-нашему. Не иначе, как высшим промыслом. И старанием пращуров наших, вечная им память.

Наш дом, Василий Пронин, 1965, СССР

К соцреализму постсоветские уже знатоки добавили соцромантизм. От себя присовокупил бы ещё социалистический идеализм, без которого классификация кажется неполной.

По определению, данному окающим усачом, если память не изменяет, на Первом съезде писателей, социалистический реализм отличается от реализма критического и любого другого тем, что отмечает в мерзости настоящего (или прошлого, если творение повествует о седых исторических событиях) огоньки неотвратимого и более прогрессивного грядущего, показывает мир в развитии к большему и светлому, когда обыденное представлено в динамике исторического процесса, а герои либо провозвестники, либо ретрограды. Социдеализм – это когда всё уже случилось. Конец истории, вернее, начало конца. Царствие Света наступило уже сейчас. На свете этом и в полном противоречии с классиками марксизма-ленинизма. Смелое, если вдуматься, течение.

Кто сказал, фальшивое? Никакое оно не фальшивое, просто, стиль такой условный, сказочный, бесконфликтный настолько, что даже хорошее с лучшим мирно в нём уживаются, а любые противостояния носят исключительно межличностный характер. И – да, при всём том в мелочах, деталях второго и третьего планов вполне себе реализм, даже с кадрами документальной хроники, с глубинами характеров и правдами художественных образов, почти образОв.

Итак, коммунизм незримо шагает по просторам необъятной нашей родины, о чём наивные его строители и не догадываются. Москва. Простецкая рабочая идейно правильная семья Ивановых. Четверо сыновей. Двое взрослых, третий – трепетный юноша, четвёртый совсем ещё карапуз. Взрослые – шофера, один, кстати, рулит на «Колхиде», было ведь в Грузии автомобилестроение, зато юноша – уже самородок, пианист на рояле, тонко чувствующий рафинированный интеллигент нервического склада с длинными пальцами хирурга и высоким лбом мыслителя в исполнении нетрадиционного Геннадия Бортникова.

Собственно, простецкое там исключительно старшее, фронтовое поколение – отец, мать, дядька (Папанов, Сазонова, Лапиков), дети же изъясняются правильными периодами. А пианист так и вовсе небожитель.

Ко всему прочему это подражание «Заставе Ильича», «Я шагаю по Москве» и прочим всплескам советской Новой волны, с тем же, кстати, Локтевым в роли главного шофёра, только упрощённое, идейно однозначное, без формалистских завихрений, одними только на них намёками.

Ради чего смотреть?

Ради сцены, где дремучие любящие родители со стылыми от страха лицами и полными слёз глазами слушают Шопена на фортепьяне в исполнении продвинутого своего отпрыска. Уважительно, будто аршин проглотив перед камерой в фотоателье, остро чувствуя собственную несостоятельность, так, что их становится мучительно жалко. Оживляются потом на сыгранной по заявкам публики Катюше. Отец, Папанов, – кажется, лучшая его роль – силится что-то такое сказать, разумеется, попадая в молоко, но слушатели свои, и это совершенно неважно.

Ради визита школьной учительницы, решившей поговорить с родителями о необычности младшего их сына, а трогательные колхозные дуболомы, ничего не в силах понять, думают, что отпрыск что-то такое там натворил и делают ему внушение.

Сцены эти, единственные и показывают, когда речь заходит о фильме или его исполнителях.

Ради первого опыта чрезвычайно достойного сценариста Евгения Григорьева. Для дипломной работы всё представленное даже избыточно.

Ради россыпи культовых актёров всех планов, включая Высоцкого мелким эпизодом, но со словами.

И ради самой-самой концовки с тихими мечтаниями отца семейства, озвученными закадровым папановским голосом, вот, дескать, зима на носу, снег ляжет, пойдём с малЫм на лыжах. «Скорей бы лёд встал, пошли бы тогда на рыбалку» чуть ли не отсюда ведь выросло. И уходящие в смурной, сумеречный, ноябрьский уже город силуэты любящих, держащихся друг за друга – самого большого и самого маленького. Последний сын. Больше уже не будет, но лет на десять хватит. До вылета из родительского гнезда. А там глядишь, и сами. Сил бы только хватило. Щемящая кода.

двоемыслие

Писал уже как-то. Не моя аналогия, чья - решительно не помню.

Слесарь-интеллигент Полесов, как известно, демонтировал и расклепал ворота во двор, в результате чего дворник лишился гривенников, что подавали ему подгулявшие жильцы за открытие оных. Дворник, разумеется, люто Полесова возненавидел.

Он, собственно, презирал слесаря и так, не желая иметь с ним ничего общего, тем более, что слесарь (уже в нашем случае, к Ильфу с Петровым отношения не имеющем) ворота эти когда-то и соорудил, да и входят во двор исключительно его люди, с его подачи.

Дворник, однако, никакого диссонанса в этом не чувствует и что есть сил стремится освободиться от всего слесарева, но то, что ворота и входящие в них - те самые, слесаревы, как будто не замечает. Причём делает это совершенно искренне.

(no subject)

Много лет твержу, что нам с вами не повезло жить в эпоху религиозных войн. Они, эпохи эти, накатывают, не исключено, с какой-то периодичностью. Солнечные циклы какие-нибудь что ли.
Историкам неплохо бы высчитать.
С другой стороны, западные страны религиозные войны, быть может, и не отпускали никогда. Но сейчас на дворе форменное какое-то вылупление цикад поколения Х с 17-летним циклом.

(no subject)

А ещё это вот вирусное фото в припиской "Ленинградское хореографической училище в эвакуации" стало множиться в сети, аки саранча. С фактологией, и год подписывают - 1943.
Даже на сайте училища Вагановой вроде бы размещено.
На самом деле это совершенно постановочный кадр из фильма "Вступление" (1962) Игоря Таланкина по сценарию Веры Пановой. И кажется, видно это невооружённым глазом.