Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

Приветствую

Здравствуй, дорогой зевака!

Если нажмешь на метку
ЗАПИСКИ РОТОЗЕЯ - вляпаешься в заметки о почти годичном пребывании в Израиле. Попробовал, было, уехать навсегда. Не пошло. Вернулся в Москву, чему рад несказанно. Заметки даже печатали частично в уважаемых бумажных изданиях.

Нажмешь на метку
ЧЁРТИК В ОМУТЕ - появится маленький детектив.
Тюкнешь на
АТРОФИЮ ЧУВСТВ, узришь вполне себе эстетское эссе.
Щелкнешь мышкой на
ПРО КИНО -  прочтешь про кино.
О том, что и как люблю готовить, узнаешь по тэгу
КУХНЯ.

Далее все и так понятно по названиям меток.

Спасибо, что зашел.

Петровы в гриппе, Кирилл Серебренников, 2021, Россия, Франция, Швейцария, Германия

Два почти с половиной часа.
Обещал досмотреть до конца.
От мучений подобных отвык,
Но дал слово – держи, раз мужик
(героический куплет)

Россия, Франция, Германия, Швейцария. Твою ж дивизию. А в книжке-то ничего обличительного. Напротив, согревающее. Чего ж они так слетелись-то без гулага? Оказалось, было на что.

Предмёрзлый слякотный Свердловск. Город-кишка. Но книжка совсем не об этом. Вернее, об этом, но с совершенно иным вектором восприятия. Не было бы жижи, не случилось бы и романа. Романа весьма достойного. Достойного, как минимум, прочтения. Верьте мне, люди.

Мистика, замешанная на мелкой бытовой моторике вязкого простудного существования в таком же вязком простудном пространстве, но без каких-либо политических выкриков. Скорее даже, ностальгического свойства.

Когда и мороз не мороз, а слякоть; и снег грязный уже в падении, и лужи, полные ледяной каши. Гнилая изводящая мерзость, а на соплеточащем носу Новый год. Нежданная оттепель, будь она неладна. Климат такой, но никак не режим.

И вот изморозью этой, больной, пегой, пользуется сочинитель, как палитрой, в которой сто пятьдесят оттенков серого, и бесконечно рад неописуемому своему богатству. Ибо график он монохромный. Книга, короче, весьма и весьма ладная, проседающая, конечно, в отдельных своих составляющих, возможно, в главной, но бесподобная во всех прочих. Кружевоплетение. Из тех, что остаются в памяти яркими вспышками.

Но, разумеется, на любителя, ибо слог не прост, а затейлив. Не «мама мыла раму». Поток не то, что сознания, но беспрерывно вываливающегося на читателя зябкого бытийного дискомфорта, к которому тот быстро привыкает и начинает получать удовольствие, ибо озноб и беззащитность эта засасывает и не отпускает.

Экранизатору, однако, непогоды и общей бесхозяйственности показалось мало. Оживился, глазёнки забегали, и давай бичевать язвы. Парку подбавил, а парилку запер. Получилась вакханалия, фарс, зловещая буффонада. Чёрная трагикомедия трэш.
Торжество инфернального ужаса и бодрой безысходности под широкий спектр заунывных неформальных завываний, от Летова до Дорна.

И все, понимаешь, отметились, и Колокольников, и Хаматова, и космонавт Пересильд, и Трибунцев, даже Коляде, коего люблю нежно, за первую и единственную свою публикацию в толстом журнале, где был он тогда главредом, место нашлось. Там, похоже, мелькает ещё множество персонажей регионального значения, широко известных в узких контркультурных кругах.

Безусловно, всё можно списать на гиперболу, дескать, фантасмагория на то и фантасмагория. Жанр такой, и ничего вы не понимаете. Но то нам. Фильм же очевидно на вынос, фестивальный. Там-то примут зрелище за чистую монету.

Разумеется, экранизация только тогда и имеет смысл, когда таковой не является. Однако самостоятельности, принципиальной отличности от сочинения Сальникова лента, увы, не содержит, так и оставшись при романе, без коего теряет силу; дивиантным его передразниванием, ёрнической пародией, на манер какого-нибудь «Даун Хауса» в соотнесении с «Идиотом».

С другой стороны, многое, если не всё, зависит, с какой колокольни на ленту смотреть. Если искать в ней намеренный пасквиль, его без труда можно найти. Если полагать, что сверхзадачей картины стал показ страны в неприглядном её виде на потребу публике всем известной категории, то это будет правдой.
Если же принять, что постановщик, как к нему ни относись, аполитичен, и ставил перед собой задачи исключительно эстетского свойства, то правдой можно считать и это. Особенно если выключить фильму минут на пять раньше её реального физического завершения.

Короче, при желании в зрелище отыскать можно что угодно, в том числе и похвальное, к примеру, откровенную отсылку в одном из эпизодов к шедевру Марко Феррери «Дилинджер мёртв».

Не исключено, обвинения в очернительстве в определённой степени исходят от непонимания Серебренниковым принципиального отличия условности литературной от условности кинематографической. Текст требует радикальной переработки прежде чем стать сценарием. Азбучная истина. Переработка же эта, намеренно или по недоумию, произведена не была. Вернее, сценаристом значится сам Серебренников, что одно и то же.

Хрестоматийный пример – гипотетическая экранизация пушкинского Гробовщика, превращаемого при буквальном перенесении на экран из лёгкой французской шутки в тяжёлый зомби-экшн.
В нашем случае ажурная словесная вязь оборачивается злобным пасквилем и слёзной жалобой на физическую непереносимость среды обитания.

Впрочем, осознанно очернять фигурант тоже известный охотник (см. хотя бы его «Юрьев день»), посему предполагаю гремучую смесь вредительства с непрофессионализмом. Чего в ней больше, первого или второго – каждый решает сам.

Второй момент неприятия: шапито безбожно затянуто. Полутора часов хватило бы с лихвой, владей факир прикладной магией.

Третья беда в том, что картина самостоятельно ходить не умеет, оттого и кажется не читавшим романа Сальникова: одним – полной абракадаброй; другим, восторженным, – ребусом, который нужно разгадывать и в котором непременно что-то такое зашито.

И, наконец, главное. Творение Серебренникова всё ж таки не фантазия на тему, и не текст как повод, а претензия именно на экранизацию, о принципиальной бессмысленности которой я говорил чуть выше. Но охота пуще неволи, а назвался груздем – полезай в кузов.

Книга о том, что вышнее ближе, чем кажется, что неразрывно вплетено оно в ткань повседневности, и само растительное бытие наше имеет совершенно иной, недоступный смертному смысл. О том, что постылая рутина, в которой мы увязаем, не более чем декорация, театральный задник для невидимого нам великого и ужасного спектакля.
Мы же всю жизнь балансируем на краю преисподней, даже не подозревая об этом.
Да и живём лишь по вышнему недосмотру, ибо Бог давно нас оставил, а дьяволу, к счастью, пока не до нас, ибо занят он до поры семейными своими дрязгами. Да и дьявол-то не особо дьявол, так, квёлый выморочный, не библейского наполнения даже, а греческого. Начальник царства мёртвых – Аид. Он-то нас и караулит. Сибарит и халтурщик. Дай бог ему лени.

В общем, начали мы во здравие, кончили за упокой. Концовка и вправду стыдная. Совсем. И ясно становится, что на дух не выносит креативная компашка ландшафт за нашими окнами да и нас с вами в придачу. Аж трясёт её. А нам с вами до борозды. Знай себе, водочку трескаем.
Зато, голую Пересильд показали во всех ракурсах. И на том спасибо.

Узники страны призраков (Prisoners of the Ghostland), Сион Соно, 2021, США

Попытка абсурдистской дистопической притчи крепости трэш. Костюмированный постмодернизм с нарочитым уклоном в Тарантино, сиречь постмодерн двойной перегонки, замешанный на жёстких комиксах, спагетти-вестернах, культовых голливудских поделках, восточных единоборствах и опусах Миядзаки, откуда, собственно, и позаимствовано название. Всему тут нашлось место, даже «Списку Шиндлера».

Многозначительные блуждания с клюквенно-кровавым привкусом по территории, напоминающей декорации сиквелов Безумного Макса и населённой в основном экспрессивными японскими крикунами. Короче говоря, независимое кино.

Представление старательной визуальной выделки, но натужное, за версту отдающее драмкружком. Возможно оттого, что очевидно японское, с характерной трудно переносимой спецификой – голосовой, мимической, пластической, игровой, далее везде.

Притом с Ником Кейджем в главной роли и ещё несколькими знаковыми белыми на ключевых местах. Давно уже ходят слухи, что Кейдж потихоньку вываливается из обоймы, оттого и мелькает в малобюджетной самодеятельности и нонконформистской дребедени.

А ещё, кажется, это актуальное иносказание. Актуальное, в основном, для японцев. Кажется даже, антиамериканское. Не исключено, с острым политическим подтекстом. Дескать, гоу хоум. Дохлый бегемот, мы тебя не боимся. Но на все сто процентов не поручусь.

Эпигонство, как равноправная форма существования

Простой люд, как правило (исключения – по пальцам руки), предпочитает адаптированные сериалы, переснятые в привычных декорациях, с привычными лицами, на привычном, то есть родном люду, языке. Для него, люда, сериалы, собственно и адаптируются. К месту, мыслям, кругозору, вкусам, интонациям, языку, мимике – далее везде.

Незатейливой аудитории противостоит публика продвинутая. Тонкие ценители попкорна предпочитают оригинальные версии вторичным поделкам, ибо только так и можно оценить авторский замысел. А любой пересказ – для незатейливых и ленивых умом. Тем более, у нас тут такого напереснимают, что хоть стой хоть падай. Кое-кто из особо восторженных считает даже, что по аутентичным сериалам можно судить о реальном житье-бытье обитателей вожделенной заграницы.

Есть ещё третья ступень духовного совершенствования. Это когда непременно на языке оригинала. С титрами, а то и без оных. Тут и сам в лаптях не зайдёшь. Боязно. Посмотрят на тебя, чумазого, так холодно и высокомерно, что ей богу лучше б сразу с лестницы спустили.

Как бы то ни было, переделывают чужое кино на свой лад чаще всего и вправду для зрителя массового, невзыскательного, а само адаптируемое кино, как правило, сугубо коммерческое. Отрицать это бессмысленно.

Однако столь же распространённое мнение о посредственной выделке кинематографической адаптации: дескать, копия всегда хуже оригинала – во многом спорно. В кавычки тут приходится брать решительно всё. Ибо это не всегда копия, она не всегда хуже, да и сам оригинал далеко не всегда является оригиналом.

Взявшись переснять что-нибудь по лицензии, можно ведь это что-нибудь и улучшить. Это первое, что приходит на ум. Особенно если исходная поделка оставляет желать. Очароваться корневой мыслью и вложиться по самые помидоры: нанять более умелых актёров, художников, операторов, композиторов, и прочая, и прочая.

Или, скажем, решить приобретённую за кордоном историю в принципиально ином стиле, скажем, сделать из проходного полицейского детектива нуар, новую волну, психоделику, медитативную живопись и т.п. При той же фабуле и даже диалогах.

А можно, просто, выдернуть из оригинала стержневую идею и от души потом в неё поиграть. Вязкий и стильный, болезненный и живописный «Метод» – наглядный пример подобного рода трансформации. Особливо первый сезон.

Наконец, можно взглянуть на исходник сквозь призму постмодерна. Первое, что приходит в голову – бесподобная титовская интерпретация «Тётки Чарлея», о которой что-то такое в своё время даже писал.

Короче говоря, возможны варианты, некоторые из которых вполне успешно реализуются. В конце концов, хрестоматийный пример оригинала и ремейка, считающихся нетленной и равноценной классикой: «Семь самураев» и «Великолепная семёрка». Оба не особо мне интересны, но то – сугубо мои трудности. Частенько иду не в ногу. Спотыкаюсь.

Так что предвзятое отношение к ремейкам и адаптациям – не более чем пустая заносчивость, ибо каждый случай индивидуален.

Да и сам, что греха таить, за редкими исключениями предпочитаю заморским первоисточникам русские адаптации, ибо плоть от плоти сын своего народа. По простецким пристрастиям – уж точно.

Так сложились звезды, Сергей Снежкин, 2016, Казахстан

(как теперь говорят, «байопик» про Назарбай-баши)

Режиссёр-постановщик – профессия чисто техническая, нанимаемая. Мальчик, что снимет кино, задуманное продюсером. Американский подход.

Обратное – кино режиссёрское, т.н. авторское. Оно – особая песня. В СССР, кстати, существовали обе категории, размежёвываясь на уровне раздачи сценариев.
Кто жаждал карьерных высот, тот брал сценарий беспроигрышный, поющий генеральную линию. Кто брезговал – не брал.
Но в брезгливости этой тоже был свой умысел. Вдруг проскочит. И проскакивало. Не всегда, но нередко. И тогда сквозь административное неудовольствие, но достигались высоты иного порядка, иногда даже немалые. Ибо не всесильны были всесильные даже в самые всесильные времена.

Бытовала и третья, весьма распространенная категория, принимающая идеологически верный сценарий и выпускающая на его основе чистый формализм или форменную издёвку, не доходящую зачастую до понимания приёмной комиссии. Фигой в кармане называлось. Нередко получалось лихо, иногда даже бесподобно.

Но времена бархатного авторитаризма, тоталитаризма даже, канули в лету. Теперь режиссёр – профессия техническая, подневольная, ещё одна из древнейших. Наравне с управляющим имением. Мальчик, что снимет кино, задуманное продюсером. Чисто американский подход. Нанят может быть любой постановщик, даже самый нетленный. Кроме разве что декларативно независимых. Вопрос лишь в сумме. Или в степени обнищания корифея.

Я, кстати, всё время их путаю: Снежкина с Прошкиным. Последний, вроде, богомольнее, первый – гражданственнее. Или наоборот? Не суть. Мелом на зелёном сукне написали сумму, от которой не было сил отказаться, несмотря ни на какую гражданственность. Понимаю, все мы люди. Сам бы на его месте да с потрохами. И лицедеев своих не забыл Гармаша, Гуськова и даже Угольникова. Трогательно. У всех семьи, у всех дети. У Угольникова ещё и пост. Он, может, вовсе и не Снежкиным подбит, а по поручению.

И добавить-то особо нечего к сказанному Веспасианом. Вправду ведь, не пахнут. Разве что самую чуточку. Степь продуваема.

Улицы разбитых фонарей, как робкая попытка Новой волны

Самый первый сезон бережно храню. Менты стали тогда явлением, прорывом, глотком свежего воздуха. Года три страна носила их на руках, они же поправляли своё материальное положение, не брезгуя откровенным чёсом по самым медвежьим её закоулкам.
Потом страна устала и остыла, а прохиндеи (к тому времени уже точно они) начисто стоптались, один в один походя на наспех сколоченные агитбригады, возникавшие в третьесортных домах отдыха раз в заезд. С пошляком-конферансье, спившимся карточным фокусником и располневшим баритоном из хора областной филармонии.

Феномен сериала, однако, в том, что на кроткое время он магическим образом объединил высоколобых с непритязательными.

Непритязательных объяснить легче. Впервые назвали ментов ментами, узаконив и реабилитировав негативный доселе жаргонизм, сделав его нейтральным и показав ментов без пафоса или обличения – людьми живыми и даже порядочными. Да ещё и остроумными. Хохмачи-затейники. Хулиганьё киношное. Всенародный фурор.

С притязательными сложнее. Ибо поплыли образованные на непривычной форме подачи. Вернее, привычной, но совсем из другой жизни – французской начала шестидесятых – которую они обрывками, но видели. С экранов, разумеется. Манеру эту, расхлябанную, непричёсанную, нарочито любительскую, точнее, как бы на коленке сделанную, назвали тогда и навечно – Новой волной. Просуществовала она недолго, от силы лет пять, оставив после себя россыпь шедевров. И создатели «Улиц разбитых фонарей» явно были ею насмотрены.

Но скорбное началось не со свар даже внутри телебанды, а с того, что в самом начале нулевых попытались «Фонари» облагородить. Чтоб смотрелись не такими тусклыми, а солидно, не за пять копеек. Не по-нищебродски. Известность-то федеральная. Так и возникла «Убойная сила» и прочие ответвления.
В то время высокобюджетные ладно слепленные сериалы были как раз на коне. Опять же Маринина на пике продаж.

Вспомним, что Шаброль в своё время ушёл из Волны в коммерцию и навсегда застыл на пресных и гладких детективных историях для мелких буржуа и буржуа средней руки. Чтобы ничто не резало ни глаз, ни слух. Сделал он это, впрочем, вполне осознанно. Наши же фигуранты убили глянцем Новую волну, похоже, даже не ощущая этого. Из самых лучших побуждений.

Дальше всё уже окончательно пошло вразнос и клепается по сей день, как горячие пирожки – каждое утро по пучку, превращая милый сердцу город в кузню беспрерывной криминальной халтуры категории D.

Все эти литейные, опера с братанами, хроники убойного отдела, ментовойны в питерских подворотнях, снятые на мобильный телефон, короче, многолетняя продукция НТВ – всё это начиналось с тех самых, первых свежих и бесподобных «Улиц», множимых потом кустовым методом. Превращённых в ветвистую структуру, в сад расходящихся трупов, с непременным героем одного из предыдущих опусов, возникающим и сразу же исчезающим в первой серии нового. Для связки. Передал эстафетную палочку и свалил. Как наркокурьер.

А самый первый сезон храню бережно. Как успешную попытку Новой волны на новом витке. Хочется верить – осознанную. Почти Годар, пусть и районного масштаба. Для притязательных.

Неудача Пуаро (5 серий), Сергей Урсуляк, 2002, Россия

Сто первое перенесение на экран, да ещё и на фанерный, телевизионный, культовой глыбищи, лучшего детектива всех времён и народов, хрестоматийного образчика жанра, и прочая, и прочая.

Казалось бы, с чего вдруг? Понимаю, поставить что-нибудь редко оживляемое, почти забытое, на чердаке найденное, ученическое или незавершённое, за что мало кто брался, а тут…

Впрочем, роман притягателен, сам просится в шаловливые руки, ибо обладает редким для жанра достоинством – отсутствием разочаровывающей концовки. Поэтому и перечитывать не возбраняется, и пересматривать интересно.

А значит, задача сделать фильм не одноразовым не требует запредельного волшебства и неистовых ухищрений, она вполне по силам просто умелому постановщику, тому самому, хорошо нам знакомому – крепкому, средней руки.

Однако ставить общеизвестное как все – себя не уважать. Смысл предприятия теряется. Не спасёт даже звёздный актёрский состав. Если уж делать, то делать не по-большому, конечно, но по-новому, найдя в истории нечто иное, не замеченное другими. Или придумать это иное с чистого листа.

Вот и пришла мысль, робко предполагаю я, разыграть английскую головоломку на манер чеховской (в фильме: «русской») пьесы с готовой пролиться слезою и щемящим сердцем. О заеденной бытом и безденежьем жизни. Притянув Чехова за уши, но не сильно, с любовью.

Ближе к финалу интерпретатор намеренно проговаривается, переиначив одну из сцен, вкладывая в уста Пуаро и запертый рояль с потерянным ключом, и слова другого персонажа «странный у нас произошел разговор – как в какой-нибудь скандинавской пьесе», только вместо «скандинавской» – «русской». И сразу же слышится марш Моисея Вайнберга из мхатовских «Трёх сестёр». Урсуляк – большой затейник.

А прочая музыка – беспрерывным ежеминутным фоном, с погребальной какой-то интонацией. И история, как исповедь, дневник изначально обречённого, когда одна только мечта – о пароходе, чтобы удрать в Москву-Москву из дыры-дыры. И пароход этот, роскошный океанический лайнер, олицетворяющий побег от рутины в другую жизнь, на самом же деле – неизбежную физическую кончину рассказчика.
Ибо уплыть отсюда можно только одним способом – вперёд ногами.

Рассказчик, кстати, доктор-графоман. В общем, всё сходится.

Зеркало, Андрей Тарковский, 1974, СССР

Жанр, представленный в 1963 году Феллини в виде 8½, к которому он подходил осторожно, шаг за шагом, став в итоге его первооткрывателем. Лента ознаменовала тогда фазовый переход с решительным отступлением от реализма. С этого момента Феллини никогда уже не был прежним.

Потом придуманное им хлынуло изо всех щелей. Свои 8½ можно найти у любого сколь-нибудь значимого кинематографа. В очереди на свою вариацию толклись тогда многие. Как-никак целый неосвоенный жанр, в котором страсть как хотелось искупаться.

Мотивы 8½ сквозят даже из хуциевской Заставы Ильича, вышедшей с именем «Мне 20 лет» годом позже итальянской нетленки. Фильм-мозаика ни-о-чём плюс задушевный разговор с мёртвым отцом-героем.

Экзистенциальная (что бы это слово ни значило) исповедь через образы-вспышки. С сюрреалистическими и абсурдистскими элементами или без оных. Поток воспоминаний, снов, яви, перемешанных друг с другом и выдернутых на свет божий как бы случайными ассоциациями. Коллаж, дающий полное представление об исповедующемся, его исчерпывающая характеристика. Саморазоблачение, душевный стриптиз, когда всю подноготную да на прозекторский стол. Лирический герой, сиречь сам автор, на кушетке у психоаналитика.

Исповедь более или менее целомудренная, ветреная или тяжёлая – это уже детали – обычно соткана из новелл, фрагментов, миниатюр.
Русский вариант – «Зеркало», к которому всегда дышал ровно, но отдельные эпизоды без всякого сомнения блистательны, к примеру, с Солоницыным или вся эта мини-история с Демидовой, дающая представление о времени, точный его слепок, сделанный формально из ничего. Как «Скоморох» в «Андрее Рублеве». Несколько минут, пара фраз, и всё становится обжигающе понятным, и ничего более уже не требуется.

Раздражает только насильственно внедрённый в картину голос Тарковского-отца, старческий с ущербным периферийным каким-то выговором, фоновый или, что хуже, вложенный в уста молодого Янковского. Хоум-видео, простите мне мой французский. Семейный междусобойчик, берущий за душу лишь близких, но снятый почему-то для всех.

Стоило бы понять, что никто чужим детям не умиляется, только делают вид, и вообще, пора бы уже объяснить мамаше, что показывать семейные альбомы случайным попутчикам, как минимум, неуместно.

А ещё режет глаз и ухо плохо скрытое самолюбование и несвойственный жанру пафос с явным умыслом на манифест.

Высшая форма (Perfect), Эдди Алказар, 2018, США

Манерное эстетское кино. Со значением. Ровно как в приписываемых Хармсу анекдотах: «Ничего ему не сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел. Со значением». Ну, вот так же.

Картинно-видовое, тягучее, глянцевое. Блуждания в сумеречных лабиринтах сознания, сознания болезненного, извращённого. С полнейшей неочевидностью реальности реального и ирреальности ирреального. С невозможностью отделить сон от яви и неопределимостью текущего состояния героя, вроде бы совершившего непоправимое и потому направленного в странную технически продвинутую клинику для поправки психики.
Клиника, возможно, ему только мерещится. Или мерещится убийство. Или производимое в клинике очищение сознания и есть смерть, и мы следим за кончиной убийцы, по наступлении которой он воссоединяется со своей жертвой. И прочая и прочая. Возможных толкований воз и маленькая тележка.

С заумным зрелищем частично мирят ландшафты. Страсть как люблю непроходимые бескрайние, до горизонта, заросли, да ещё и в горах.

Снято если не в манере, то в духе Алекса Гарленда, Люсиль Хадзихалилович и в чём-то даже Йохана Йоханнссона, с лёгкой претензией на фантастику.

И – да, тот самый артхаус в общеупотребительном, если хотите, негативном смысле. Психоделическое занудство, местами красивое, местами жалкое. Но красивого больше.

Валенок мистера Жмакина

Подростковое воспоминание, на которое навело обсуждение бондиады с Крейгом в том смысле, что нарочито несерьёзное когда-то зрелище, откровенный стёб, зубоскальство, шедшее ещё от Флеминга, превратилось в нечто всамделишнее, без озорной улыбки пересмешника.

В связи с чем, всплыло всё, что так или иначе в советской традиции было с Бондом связано, в основном из мультипликации: от Шпионских страстей, до Гениального сыщика с фотовспышкой в глазу.

А потом явилось и совсем уже никому не знакомое. Ну, может, кому-то. В начале семидесятых во внутриотраслевой строительно-архитектурной газете «Моспроектовец» печатались со своими условно острыми репликами два хохмача-внештатника под псевдонимами (настоящих имён не помню, хоть папа тогда и говорил) Соня Ручкина и Устин Малапагин. Если упоминания о последнем ещё можно найти в сети, то следы первого безвозвратно утеряны. Устин Малапагин, кстати, от популярного когда-то фильма «У стен Малапаги», но не суть.

Так вот в нескольких номерах газеты развернули они уморительную криминальную эпопею, в которой Шерлоку Холмсу и др. Ватсону пришлось расследовать какую-то сугубо советскую шнягу а-ля Анискин. Ватсона подследственные норовили называть доктором Васиным и прочая и прочая. Не знаю, как пошло бы сейчас, но тогда было очень смешно. Ржал и бился. Назывался опус: «Валенок мистера Жмакина».

Так вот, бондиада и есть Валенок мистера Жмакина. Жаль только, что пандемия функциональной неграмотности накрывает человечество семимильными шагами.