Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Приветствую

Здравствуй, дорогой зевака!

Если нажмешь на метку
ЗАПИСКИ РОТОЗЕЯ - вляпаешься в заметки о почти годичном пребывании в Израиле. Попробовал, было, уехать навсегда. Не пошло. Вернулся в Москву, чему рад несказанно. Заметки даже печатали частично в уважаемых бумажных изданиях.

Нажмешь на метку
ЧЁРТИК В ОМУТЕ - появится маленький детектив.
Тюкнешь на
АТРОФИЮ ЧУВСТВ, узришь вполне себе эстетское эссе.
Щелкнешь мышкой на
ПРО КИНО -  прочтешь про кино.
О том, что и как люблю готовить, узнаешь по тэгу
КУХНЯ.

Далее все и так понятно по названиям меток.

Спасибо, что зашел.

Петровы в гриппе, Кирилл Серебренников, 2021, Россия, Франция, Швейцария, Германия

Два почти с половиной часа.
Обещал досмотреть до конца.
От мучений подобных отвык,
Но дал слово – держи, раз мужик
(героический куплет)

Россия, Франция, Германия, Швейцария. Твою ж дивизию. А в книжке-то ничего обличительного. Напротив, согревающее. Чего ж они так слетелись-то без гулага? Оказалось, было на что.

Предмёрзлый слякотный Свердловск. Город-кишка. Но книжка совсем не об этом. Вернее, об этом, но с совершенно иным вектором восприятия. Не было бы жижи, не случилось бы и романа. Романа весьма достойного. Достойного, как минимум, прочтения. Верьте мне, люди.

Мистика, замешанная на мелкой бытовой моторике вязкого простудного существования в таком же вязком простудном пространстве, но без каких-либо политических выкриков. Скорее даже, ностальгического свойства.

Когда и мороз не мороз, а слякоть; и снег грязный уже в падении, и лужи, полные ледяной каши. Гнилая изводящая мерзость, а на соплеточащем носу Новый год. Нежданная оттепель, будь она неладна. Климат такой, но никак не режим.

И вот изморозью этой, больной, пегой, пользуется сочинитель, как палитрой, в которой сто пятьдесят оттенков серого, и бесконечно рад неописуемому своему богатству. Ибо график он монохромный. Книга, короче, весьма и весьма ладная, проседающая, конечно, в отдельных своих составляющих, возможно, в главной, но бесподобная во всех прочих. Кружевоплетение. Из тех, что остаются в памяти яркими вспышками.

Но, разумеется, на любителя, ибо слог не прост, а затейлив. Не «мама мыла раму». Поток не то, что сознания, но беспрерывно вываливающегося на читателя зябкого бытийного дискомфорта, к которому тот быстро привыкает и начинает получать удовольствие, ибо озноб и беззащитность эта засасывает и не отпускает.

Экранизатору, однако, непогоды и общей бесхозяйственности показалось мало. Оживился, глазёнки забегали, и давай бичевать язвы. Парку подбавил, а парилку запер. Получилась вакханалия, фарс, зловещая буффонада. Чёрная трагикомедия трэш.
Торжество инфернального ужаса и бодрой безысходности под широкий спектр заунывных неформальных завываний, от Летова до Дорна.

И все, понимаешь, отметились, и Колокольников, и Хаматова, и космонавт Пересильд, и Трибунцев, даже Коляде, коего люблю нежно, за первую и единственную свою публикацию в толстом журнале, где был он тогда главредом, место нашлось. Там, похоже, мелькает ещё множество персонажей регионального значения, широко известных в узких контркультурных кругах.

Безусловно, всё можно списать на гиперболу, дескать, фантасмагория на то и фантасмагория. Жанр такой, и ничего вы не понимаете. Но то нам. Фильм же очевидно на вынос, фестивальный. Там-то примут зрелище за чистую монету.

Разумеется, экранизация только тогда и имеет смысл, когда таковой не является. Однако самостоятельности, принципиальной отличности от сочинения Сальникова лента, увы, не содержит, так и оставшись при романе, без коего теряет силу; дивиантным его передразниванием, ёрнической пародией, на манер какого-нибудь «Даун Хауса» в соотнесении с «Идиотом».

С другой стороны, многое, если не всё, зависит, с какой колокольни на ленту смотреть. Если искать в ней намеренный пасквиль, его без труда можно найти. Если полагать, что сверхзадачей картины стал показ страны в неприглядном её виде на потребу публике всем известной категории, то это будет правдой.
Если же принять, что постановщик, как к нему ни относись, аполитичен, и ставил перед собой задачи исключительно эстетского свойства, то правдой можно считать и это. Особенно если выключить фильму минут на пять раньше её реального физического завершения.

Короче, при желании в зрелище отыскать можно что угодно, в том числе и похвальное, к примеру, откровенную отсылку в одном из эпизодов к шедевру Марко Феррери «Дилинджер мёртв».

Не исключено, обвинения в очернительстве в определённой степени исходят от непонимания Серебренниковым принципиального отличия условности литературной от условности кинематографической. Текст требует радикальной переработки прежде чем стать сценарием. Азбучная истина. Переработка же эта, намеренно или по недоумию, произведена не была. Вернее, сценаристом значится сам Серебренников, что одно и то же.

Хрестоматийный пример – гипотетическая экранизация пушкинского Гробовщика, превращаемого при буквальном перенесении на экран из лёгкой французской шутки в тяжёлый зомби-экшн.
В нашем случае ажурная словесная вязь оборачивается злобным пасквилем и слёзной жалобой на физическую непереносимость среды обитания.

Впрочем, осознанно очернять фигурант тоже известный охотник (см. хотя бы его «Юрьев день»), посему предполагаю гремучую смесь вредительства с непрофессионализмом. Чего в ней больше, первого или второго – каждый решает сам.

Второй момент неприятия: шапито безбожно затянуто. Полутора часов хватило бы с лихвой, владей факир прикладной магией.

Третья беда в том, что картина самостоятельно ходить не умеет, оттого и кажется не читавшим романа Сальникова: одним – полной абракадаброй; другим, восторженным, – ребусом, который нужно разгадывать и в котором непременно что-то такое зашито.

И, наконец, главное. Творение Серебренникова всё ж таки не фантазия на тему, и не текст как повод, а претензия именно на экранизацию, о принципиальной бессмысленности которой я говорил чуть выше. Но охота пуще неволи, а назвался груздем – полезай в кузов.

Книга о том, что вышнее ближе, чем кажется, что неразрывно вплетено оно в ткань повседневности, и само растительное бытие наше имеет совершенно иной, недоступный смертному смысл. О том, что постылая рутина, в которой мы увязаем, не более чем декорация, театральный задник для невидимого нам великого и ужасного спектакля.
Мы же всю жизнь балансируем на краю преисподней, даже не подозревая об этом.
Да и живём лишь по вышнему недосмотру, ибо Бог давно нас оставил, а дьяволу, к счастью, пока не до нас, ибо занят он до поры семейными своими дрязгами. Да и дьявол-то не особо дьявол, так, квёлый выморочный, не библейского наполнения даже, а греческого. Начальник царства мёртвых – Аид. Он-то нас и караулит. Сибарит и халтурщик. Дай бог ему лени.

В общем, начали мы во здравие, кончили за упокой. Концовка и вправду стыдная. Совсем. И ясно становится, что на дух не выносит креативная компашка ландшафт за нашими окнами да и нас с вами в придачу. Аж трясёт её. А нам с вами до борозды. Знай себе, водочку трескаем.
Зато, голую Пересильд показали во всех ракурсах. И на том спасибо.

Узники страны призраков (Prisoners of the Ghostland), Сион Соно, 2021, США

Попытка абсурдистской дистопической притчи крепости трэш. Костюмированный постмодернизм с нарочитым уклоном в Тарантино, сиречь постмодерн двойной перегонки, замешанный на жёстких комиксах, спагетти-вестернах, культовых голливудских поделках, восточных единоборствах и опусах Миядзаки, откуда, собственно, и позаимствовано название. Всему тут нашлось место, даже «Списку Шиндлера».

Многозначительные блуждания с клюквенно-кровавым привкусом по территории, напоминающей декорации сиквелов Безумного Макса и населённой в основном экспрессивными японскими крикунами. Короче говоря, независимое кино.

Представление старательной визуальной выделки, но натужное, за версту отдающее драмкружком. Возможно оттого, что очевидно японское, с характерной трудно переносимой спецификой – голосовой, мимической, пластической, игровой, далее везде.

Притом с Ником Кейджем в главной роли и ещё несколькими знаковыми белыми на ключевых местах. Давно уже ходят слухи, что Кейдж потихоньку вываливается из обоймы, оттого и мелькает в малобюджетной самодеятельности и нонконформистской дребедени.

А ещё, кажется, это актуальное иносказание. Актуальное, в основном, для японцев. Кажется даже, антиамериканское. Не исключено, с острым политическим подтекстом. Дескать, гоу хоум. Дохлый бегемот, мы тебя не боимся. Но на все сто процентов не поручусь.

(no subject)

Хорошо, когда сразу всё ясно. Вот и я, окунувшись было в роман Романа (каламбур) Михайлова "Дождись лета и посмотри, что будет", на третьей же странице столкнулся с "по приезду" и немедленно вынырнул.
Ибо знакомый всем стишок "по приездУ - немедленно в пи@ду" ещё никто не отменял.

(no subject)

Экранизировать «Мастера и Маргариту», «Приглашение на казнь», или, не знаю, «Москву-Петушки» – затея по определению калечная. Особенно, если обходиться без фонового авторского голоса. С ним же предприятие и вовсе теряет смысл, превращаясь в иллюстрированную декламацию.

Переносить на экран такие сочинения – всё равно, что пытаться нарисовать ослепительные стихи, коими такого рода творения без всякого сомнения являются.

Вместо музыки слога получаем последовательный набор картинок, комикс. Закат, среднего пошиба ресторация с зализанными на прямой пробор пошлыми половыми, пьяные крики, тонкая молодая дама в широкополой шляпе со страусовыми перьями сидит у окна, грудь её, обтянутая шёлком, время от времени вздымается...

и ещё

На бескрайних просторах Отечества свирепствует плотно сбитая секта алчущих смыслов пелевИнов, со своими молельными домами и тайными мессами. Чрезвычайно нетерпимая и очень активная общность, практикующая буквопоклонничество и человеческие жертвоприношения, но абсолютно глухая к стилю и слогу, воспринимающая тексты преподобного ВиктОра на манер каббалистов, как тайный шифр.
Обходите их за версту, а если таки пришлось столкнуться – ни в коем случае не спорьте. Берегите себя.

TRANSHUMANISM INC., Виктор Пелевин

Как всегда остро актуален. Даже острей прежнего. Давно уже хочется ударять его по-французски – на второй слог. ВиктОр. Как незабвенный посольский повар в исполнении Георгия Буркова любил выговаривать. Шикардос, одним словом.

Не посчастливилось читать его едкий опус сразу после соболевских «Грифонов». Перепад разительный. Всей амбицией в миргородскую лужу.

Вот, собственно, и всё. А вы чего ждали? Бросил на двадцатой странице.

Грифоны охраняют лиру, Александр Соболев

Ах, какой старомодный, какой обстоятельный роман. Вернее, под него стилизация. Как бесподобно выписан. Набоков изъёрзался бы от лёгкого беспокойства.

Гротеск, стёб, игрище, при стилистической безупречности, даже вычурности. Ну, почти безупречности, при желании всегда есть, к чему прицепиться. Экспрессивное эстетство… Эстетский экспрессионизм… Сформулировать упаковку решительно не в состоянии. Особый стиль. Однако справедливости ради заметим, что выше самой первой главы сочинитель так и не прыгнул. Она филигранна («Ах», - подумал Никодим.). Дальше всё чуточку проще.

Не покидает, кстати, ощущение, что задумывалась и писалось поначалу нечто иное, но книга сама себя вырулила в нужную ей сторону. Такое бывает. Вспоминаются ещё жалобы Толстого на неповиновение героев писательской воле.

Более чем добротная авантюрно-мистическая фикция с аллюзиями и полунамёками, как в сторону минувшего, так и вполне себе злободневными, сатирическими, политическими даже. Первых по темноте своей кромешной и половины не понимаю. Вторые иногда, увы, прямолинейны. Да и фиг с ними совсем. И так хорошо. Хорошо само по себе, вне всяких смыслов, аллегорий, реминисценций.
Книжка, ко всему прочему, ещё и неглупая. Авторские рассуждения на чувствительные темы, вложенные в уста и головы персонажей, по большей части самодостаточны, совершенно не нуждаясь в опоре на ветвистую конструкцию, в которую вплетены.

Резюмируя, нельзя не отметить следующее: сочинение господина Соболева являет собою отрадную альтернативу кустарным вариациям постмодернизма, безраздельно царствовавшим доселе на скудной ниве русской словесности.

От всей души надеюсь, что какие-нибудь Быков с, простите мне мой французский, Пелевиным до крови кусают теперь себе локти. Особенно первый, всё ещё претендующий на лавры утончённого стилиста.

Евгению Козловскому – 75

Юбиляр у меня в сетевых знакомцах. Посему и могу показаться круглым со своей репликой ему идиотом, а сама реплика – дурацкой по содержащимся в ней сравнениям и оценкам. Тем не менее, продолжу, ибо решительно пофиг. Пусть думает, что хочет, дай Бог ему здоровья.

Есть сочинения, очень точно передающие нерв не то что эпохи, но десятилетия даже. Суть исторического момента, срез. На этом достоинства таких сочинений, как правило, не исчерпываются, однако зафиксировать навеки ощущение времени – умение великое. Или удача. Не всякому выпадает.

Веничке вот выпало, при прочих необоримых достоинствах горней категории словесности. На дольнего Пелевина даже снизошло с его «Принцем Госплана» самый конец 80-х припечатать. Сам-то я живой свидетель адекватности той его передачи. И ещё кто-то фигурировал, кого сейчас сходу не ухвачу, потом вспомню. Некто Тынянов на языке вертится.

Была в числе избранных и бесподобная повесть Евгения Козловского «Шанель», передавшая ощущение упоительной безысходности самого конца брежневского царствования. Или безысходной упоительности – не суть. Верно схвачено, точно передано, стилистически безупречно со столь милым моему сердцу ирреальным моментом. Читал, правда, давно, в перестроечные ещё времена, однако мастерски выписанная вещица эта не отпускает и поныне.

Истребитель, Дмитрий Быков

Голый Скумбриевич был разительно непохож на Скумбриевича одетого.
Золотой телёнок


Точно так и Быков-писака разительно непохож на Быкова-размышляку. Разве что и там, и там прохиндей. Я, однако, давно уже научился отделять поэта от гражданина, употребляя их строго по отдельности. Вернее, употребляя только поэта, и то лишь вырезку. С Быковым же гражданином и Быковым-литературоведом, преодолевая брезгливость, предпочитаю ходить исключительно в уборную или растапливать оным буржуйку, в тепле и свете которой не без удовольствия почитываю Быкова-беллетриста, коим не то, что тешу душу, но, бывает, всласть почёсываю себе пятки.

Сбылось очередное моё пророчество, согласно которому трилогия на букву «О» таки уступит место трилогии ещё на какую-нибудь букву. Хотелось на «Х», но вышла «И». Это пройдоха, разумеется, задним числом придумал, вспомнив про «Икс» и «Июнь».

И, как водится, сгрёб всю накопленную до того короткую форму, назвав ни в чём неповинные рассказы главами новоиспечённого романа. Так как бы пролог «Красный стакан» являет собою совершенно самостоятельный рассказ, кстати, замечательный, коим попросту раздут был объём «Истребителя». И не им одним.

Раскрыл шарлатан и рецепт изготовления своих героев, коих публика доселе воспринимала слепками с реальных прообразов. А нет, говорит прощелыга, уставший, судя по всему, отвечать на наивные вопросы. Герои, дескать, исключительно собирательные. Пусть, допустим, тяжело контуженного в кровавом своём кавалерийском отрочестве, на Гражданской, писателя и зовут Аркадием, пусть сошёлся он в госпитале с медсестричкой Марусей, пусть и не позвали его потом на Первый съезд советских писателей, а всё равно ведь не Гайдар он. У Гайдара вона сын был, а у этого дочь. Так что все взятки гладки. То же с ракетостроителем Царёвым, которого так и хочется отождествить с Королёвым, на этом, собственно, и строится весь расчёт; Кондратьевым, как бы Кондратюком, Карповым – Поликарповым, Боголюбовым – Богословским и прочая и прочая. Впрочем, и тут затейника унесло: Волчак = Чкалов. Ни дать, ни взять, любитель шарад и ребусов.

И отчётливо понимаешь, что так называемые литературоведческие исследования фигуранта имеют ровно ту же природу и достоверность. Всё равно, что исторические опусы Чхартишвили. Впрочем, писал уже об этом не раз.

По начинке же, по сюжетной сути своей, «Истребитель» никакая не третья часть буквы «И», а чуть ли не прямое продолжение «Остромова» с тем же ослепительным горнилом преисподней – кузней демиургов, куда в самом конце любимого мною романа настойчиво заманивали героя, а он устоял, выбрав мученическое жалкое мирское.
«Остромова», кстати, всегда и всем искренне советую, меня же уличают в дурновкусии. Ну, уж какой есть, что выросло, то выросло.

И да, первое ощущение, что всё это ты уже где-то читал. Впрочем, постмодернизм на то и постмодернизм, что декларативно вторичен. Однако потом понимаешь, что читал-то ты всё это у того же Димки Быкова. Вот прохиндей, сам в себя играть начал. Ну и в других, разумеется, и с читателями со всё теми же подходцами и проверками последних на вшивость.

«Где два солдата на острове, а за одним пришёл баркас, так другой его непременно пристрелит, и чаще баба. Был у нас такой случай на Арале, ничем хорошим не кончился».

- На понт берёшь, начальник, думаешь, не знаю? Лавренёв это.
- Правильно, мальчик, возьми с полки пирожок.
И так далее.

О чём опус? О смерти. Бравурный сталинский СССР со всеми его трескучими и бессмысленными рекордами выписан в нём своеобразным порталом из мира живых в мир мёртвых. На ту сторону отправляет он посредством сверхчеловеческого усердия в достижении вышних рубежей, не имеющих никакой практической пользы. Воронка неодолимой силы, чёрная дыра. Засосёт и не отпустит. Если зазеваешься или, не дай бог, заиграешься с демиургами в их сюрреальные игры. Проект, собственно, и создавался-то исключительно ради великих свершений, триумфа воли и духа, а под обычное мещанское прозябание с фикусом, канарейкой и тарелкой наваристого борща – заточен не был. Незатейливая, надо признаться, философия.
А потом портал навсегда закрылся. Перед самой Войною. И неясно, к счастью ли.

Короче, лёгкая мистика с политическим подтекстом. И это славно. Скверно только, что роман рыхл и скучен. Сократить бы его вполовину, динамики добавить, жгучей какой-нибудь интриги или радикально большей ирреальности. А то позёвываешь, читаючи.