Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Приветствую

Здравствуй, дорогой зевака!

Если нажмешь на метку
ЗАПИСКИ РОТОЗЕЯ - вляпаешься в заметки о почти годичном пребывании в Израиле. Попробовал, было, уехать навсегда. Не пошло. Вернулся в Москву, чему рад несказанно. Заметки даже печатали частично в уважаемых бумажных изданиях.

Нажмешь на метку
ЧЁРТИК В ОМУТЕ - появится маленький детектив.
Тюкнешь на
АТРОФИЮ ЧУВСТВ, узришь вполне себе эстетское эссе.
Щелкнешь мышкой на
ПРО КИНО -  прочтешь про кино.
О том, что и как люблю готовить, узнаешь по тэгу
КУХНЯ.

Далее все и так понятно по названиям меток.

Спасибо, что зашел.

Истребитель, Дмитрий Быков

Голый Скумбриевич был разительно непохож на Скумбриевича одетого.
Золотой телёнок


Точно так и Быков-писака разительно непохож на Быкова-размышляку. Разве что и там, и там прохиндей. Я, однако, давно уже научился отделять поэта от гражданина, употребляя их строго по отдельности. Вернее, употребляя только поэта, и то лишь вырезку. С Быковым же гражданином и Быковым-литературоведом, преодолевая брезгливость, предпочитаю ходить исключительно в уборную или растапливать оным буржуйку, в тепле и свете которой не без удовольствия почитываю Быкова-беллетриста, коим не то, что тешу душу, но, бывает, всласть почёсываю себе пятки.

Сбылось очередное моё пророчество, согласно которому трилогия на букву «О» таки уступит место трилогии ещё на какую-нибудь букву. Хотелось на «Х», но вышла «И». Это пройдоха, разумеется, задним числом придумал, вспомнив про «Икс» и «Июнь».

И, как водится, сгрёб всю накопленную до того короткую форму, назвав ни в чём неповинные рассказы главами новоиспечённого романа. Так как бы пролог «Красный стакан» являет собою совершенно самостоятельный рассказ, кстати, замечательный, коим попросту раздут был объём «Истребителя». И не им одним.

Раскрыл шарлатан и рецепт изготовления своих героев, коих публика доселе воспринимала слепками с реальных прообразов. А нет, говорит прощелыга, уставший, судя по всему, отвечать на наивные вопросы. Герои, дескать, исключительно собирательные. Пусть, допустим, тяжело контуженного в кровавом своём кавалерийском отрочестве, на Гражданской, писателя и зовут Аркадием, пусть сошёлся он в госпитале с медсестричкой Марусей, пусть и не позвали его потом на Первый съезд советских писателей, а всё равно ведь не Гайдар он. У Гайдара вона сын был, а у этого дочь. Так что все взятки гладки. То же с ракетостроителем Царёвым, которого так и хочется отождествить с Королёвым, на этом, собственно, и строится весь расчёт; Кондратьевым, как бы Кондратюком, Карповым – Поликарповым, Боголюбовым – Богословским и прочая и прочая. Впрочем, и тут затейника унесло: Волчак = Чкалов. Ни дать, ни взять, любитель шарад и ребусов.

И отчётливо понимаешь, что так называемые литературоведческие исследования фигуранта имеют ровно ту же природу и достоверность. Всё равно, что исторические опусы Чхартишвили. Впрочем, писал уже об этом не раз.

По начинке же, по сюжетной сути своей, «Истребитель» никакая не третья часть буквы «И», а чуть ли не прямое продолжение «Остромова» с тем же ослепительным горнилом преисподней – кузней демиургов, куда в самом конце любимого мною романа настойчиво заманивали героя, а он устоял, выбрав мученическое жалкое мирское.
«Остромова», кстати, всегда и всем искренне советую, меня же уличают в дурновкусии. Ну, уж какой есть, что выросло, то выросло.

И да, первое ощущение, что всё это ты уже где-то читал. Впрочем, постмодернизм на то и постмодернизм, что декларативно вторичен. Однако потом понимаешь, что читал-то ты всё это у того же Димки Быкова. Вот прохиндей, сам в себя играть начал. Ну и в других, разумеется, и с читателями со всё теми же подходцами и проверками последних на вшивость.

«Где два солдата на острове, а за одним пришёл баркас, так другой его непременно пристрелит, и чаще баба. Был у нас такой случай на Арале, ничем хорошим не кончился».

- На понт берёшь, начальник, думаешь, не знаю? Лавренёв это.
- Правильно, мальчик, возьми с полки пирожок.
И так далее.

О чём опус? О смерти. Бравурный сталинский СССР со всеми его трескучими и бессмысленными рекордами выписан в нём своеобразным порталом из мира живых в мир мёртвых. На ту сторону отправляет он посредством сверхчеловеческого усердия в достижении вышних рубежей, не имеющих никакой практической пользы. Воронка неодолимой силы, чёрная дыра. Засосёт и не отпустит. Если зазеваешься или, не дай бог, заиграешься с демиургами в их сюрреальные игры. Проект, собственно, и создавался-то исключительно ради великих свершений, триумфа воли и духа, а под обычное мещанское прозябание с фикусом, канарейкой и тарелкой наваристого борща – заточен не был. Незатейливая, надо признаться, философия.
А потом портал навсегда закрылся. Перед самой Войною. И неясно, к счастью ли.

Короче, лёгкая мистика с политическим подтекстом. И это славно. Скверно только, что роман рыхл и скучен. Сократить бы его вполовину, динамики добавить, жгучей какой-нибудь интриги или радикально большей ирреальности. А то позёвываешь, читаючи.

(no subject)

И да, забыл совсем заметить. Во времена жёсткого мракобесия искусство делалось как для земной публики, так и для небесной. Причём голос второй был решающим.
Отсюда и уверенность в возможности объективно оценить то или иное произведение. В наличии гранитных критериев оценки.
Потом вышний, горний огонёк угас, осталось лишь дольнее. И начался сумбур вместо музыки. Ибо, как отмечал один игроман, раз бога нет, то всё дозволено.
Вот и мы, словно потерявшиеся в холодном зимнем лесу дети, пытаемся сформулировать разумом то, что чувствуем сердцем. И не можем.
Посему покорно смиряемся с навязываемой извне относительностью и равноправностью оценок. Отсюда все эти "художник так видит" и попкорн в храме мельпомены и кинопередвижки.

Клара и Солнце, Кадзуо Исигуро

В одну реку дважды не войти. С другой стороны, попытка – не пытка. Сколько сочинителей всю жизнь пишут под разными названиями один и тот же роман. Того же Ремарка взять, Эриха Марию. Пел на разные лады Трёх своих товарищей, убивал, одну за одной, нескончаемую Патрицию Хольман. Иногда, впрочем, отпускало.

Вот и Исигуро не выдержал: попробовал выдать версию «Не отпускай меня». Опус, похоже, не отпускал его самого полтора десятка лет да так и не отпустил. Ибо повторить всегда пытаются лучшее. А ничего лучше «Не отпускай меня» он так за пятнадцать лет и не создал, хоть, как мог, старался.

И подумалось, а гребись оно всё веслом, чего велосипед-то изобретать, когда изобретён уже – стоит в гараже ржавеет. Подновить-подкрасить, цепь смазать, и гоняй себе как в детстве-юности. Ибо страсть как хочется погонять, как в молодые-то годы.

Подновил и подкрасил. И если раньше родовой особенностью, отличительной чертой, фирменным знаком его мастерской была душераздирающая, на разрыв аорты, кода, являвшая собою акт мелодраматического садизма, для исполнения которого реальности нередко оказывалось мало, и приходилось выдумывать всякие разные миры и обстоятельства, то ныне это именно «Не отпускай меня» лайт-версии с тем же подправленным близко-будущим, той же жертвенной безысходностью и привычным уже ожиданием неминуемой главы-развязки, в которой всё окажется совсем плохо. И со всё той же сквозной темой обжигающе обыденной бесчеловечности.

Оказывается, душа в этом мире есть только у робота, у человека её нет. У него вместо души – имитация. И бродит маленький глупый, но пронзительно живой андроид с горячим и благородным сердцем среди мёртвых совсем людей в их целлулоидном мире. Бродит, жертвует собой и покорно ждёт своей участи.

У людей же наблюдаются разве что т.н. добрые порывы, о которых они сразу же забывают. Оттого и возникает вполне резонный вопрос: есть ли вообще у человека душа или он принципиально ничем не отличается от пылесоса? Один из безжалостных (они там все такие) героев второго плана уверен, что таки да – не отличается. Набор функций и рефлексов, а более ничего. И литератор убедительно доказывает нам его правоту.
Рассказанная Исигуро грустная сказка похожа, кстати, на андерсеновскую Русалочку.

Читается просто, но заунывно. С превеликим трудом заставил себя одолеть этот лёгкий текст. Или это, просто, я такой заунывный. Не знаю.

(no subject)

Лицо Плейшнера сделалось мучнисто-белым, и Штирлиц пожалел, что он сказал все это, и пожалел, что он вообще пришел к несчастному старику со своим делом.
"Хотя почему это мое дело? - подумал он. - Больше всего это их, немцев, дело, и следовательно, его дело".


Ни дать ни взять дон Румата Эсторский. «Семнадцать мгновений весны» писались с 1965 по 1969 год, то есть практически сразу по выходе «Трудно быть богом».
Штирлиц – прогрессор, и это занятно. Если так, многое встаёт на свои места.

(no subject)

На самом деле душещипательную и, разумеется, надуманную ситуацию, когда навального по сути подростка, закрытого после очередной "невинной" движухи, его тоже по природе свободолюбивый, но тихий, кухонный родитель идёт отмаливать у писателя-державника-государственника, литературного генерала, пользующегося авторитетом в том числе и у кровавой власти, пусть себя с ней не ассоциирующего, ибо подростка ну щаз вот расстреляют в лубянских подвалах - и это всё на разрыв аорты - сочинил ещё Генрих Боровик в пьесе "Интервью в Буэнос-Айресе" (1979), она же - "Венсеремос!", шедшей тогда на всех площадках страны.
Я-то её помню по театру Ленсовета с Равиковичем - папашей дочери-идиотки и Владимировым - литератором, оказывающимся перед тяжёлым нравственным выбором. Играли, кстати, упоительно, как в последний раз.

И коньячку ещё полкило

Ты посмотри на себя, ну какой из тебя шофёр, какой бывший лагерник? Да у тебя на лбу 10 классов нарисовано!
Глеб Жеглов

И снова Галич. На этот раз совсем уж хрестоматийное, не Пехота под Нарвой в 43-м, а Облака.

20 лет безвинных лагерей, за что, если верить песне, «четвертого – перевод, и двадцать третьего – перевод». На которые «в этот день полстраны сидит в кабаках» и, в немереных количествах вливая в себя коньяк и закусывая цыплёнком табака, требует от полового принести ещё и ананас. Очевидная аллюзия к маяковскому буржую, только у того были рябчики.

Облака меж тем плывут в Абакан. А полстраны коньяк с ананасом трескает, ибо мытарства и утерянную жизнь им постылый режим – четвертого - перевод, и двадцать третьего перевод – соответствующим образом возмещает. На что они половиной страны и заполняют ресторации.

Режим что и вправду отчислял от щедрот и по совести, или гитарист в 1962-м в очередной раз себе что-то такое нафантазировал, как у него было принято? Товарищи бывшие лагерники и их потомки, разъясните ситуацию.

Северянин, как типичный представитель

Саморазоблачение чаще всего бывает непроизвольным. Вернее, только такое саморазоблачение и интересно. Поэтических достоинств либо прорех бронзового уже автора намеренно не касаюсь. Для кого-то, к примеру, Маяковского, он - манерная пустышка, для кого-то, в том числе и для себя самого - король поэтов. С одной стороны, назвать себя Северяниным может только пошляк. С другой - за нередкую у него самоиронию, вроде, "пройтиться по Морской с шатенками" - многое можно простить. И прочая. Не суть.
Суть в портрете публики тех лет, олицетворяемой поэтом. В стихийном западничестве культурной публики, даже той, что считает себя публикой патриотической. Что было, то и есть. Ниже пасхальные стихи, полагаю искренние, от всего сердца русские и православные. Но смотрите ж, как они сочинителя, скажем так, прилюдно обнажили.

Игорь Северянин. Пасха в Петербурге

Гиацинтами пахло в столовой,
Ветчиной, куличом и мадерой,
Пахло вешнею Пасхой Христовой,
Православною русскою верой.
Пахло солнцем, оконною краской
И лимоном от женского тела,
Вдохновенно-веселою Пасхой,
Что вокруг колокольно гудела...


В сухом остатке имеем (уже от себя, простите):

Гиацинтами пахло, мадерой -
Православною русскою верой.

Искания (в немалой степени и о себе тоже)

Сколько-то лет тому назад по каналу Культура демонстрировали супружескую пару гуманитариев, вот уж более полувека жившую напряженной духовной жизнью. Такой напряженной, что находиться поблизости было мучительно нудно. Он, естественно, писал эссе. Все живущие напряженной духовной жизнью пишут эссе.

А еще ведут диалоги. Как правило, диалоги о судьбах культуры. Пардон, не столько о судьбах, сколько о Путях. В каком-то смысле, Пути (обязательно с прописной) актуальнее Судеб, например, Пути и Судьбы русской культуры – Пути идут первыми, Судьбы вослед. Судьбы и Пути же есть недопустимое небрежение, именно и только Пути и Судьбы.
Чувствуете острое желание схватиться за парабеллум?

А главное, без искусственных этих, рожденных в пробирке построений ничто бы не оскудело, возможно, никто даже и не заметил бы никакой дырки в пространстве.