Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Неудача Пуаро (5 серий), Сергей Урсуляк, 2002, Россия

Сто первое перенесение на экран, да ещё и на фанерный, телевизионный, культовой глыбищи, лучшего детектива всех времён и народов, хрестоматийного образчика жанра, и прочая, и прочая.

Казалось бы, с чего вдруг? Понимаю, поставить что-нибудь редко оживляемое, почти забытое, на чердаке найденное, ученическое или незавершённое, за что мало кто брался, а тут…

Впрочем, роман притягателен, сам просится в шаловливые руки, ибо обладает редким для жанра достоинством – отсутствием разочаровывающей концовки. Поэтому и перечитывать не возбраняется, и пересматривать интересно.

А значит, задача сделать фильм не одноразовым не требует запредельного волшебства и неистовых ухищрений, она вполне по силам просто умелому постановщику, тому самому, хорошо нам знакомому – крепкому, средней руки.

Однако ставить общеизвестное как все – себя не уважать. Смысл предприятия теряется. Не спасёт даже звёздный актёрский состав. Если уж делать, то делать не по-большому, конечно, но по-новому, найдя в истории нечто иное, не замеченное другими. Или придумать это иное с чистого листа.

Вот и пришла мысль, робко предполагаю я, разыграть английскую головоломку на манер чеховской (в фильме: «русской») пьесы с готовой пролиться слезою и щемящим сердцем. О заеденной бытом и безденежьем жизни. Притянув Чехова за уши, но не сильно, с любовью.

Ближе к финалу интерпретатор намеренно проговаривается, переиначив одну из сцен, вкладывая в уста Пуаро и запертый рояль с потерянным ключом, и слова другого персонажа «странный у нас произошел разговор – как в какой-нибудь скандинавской пьесе», только вместо «скандинавской» – «русской». И сразу же слышится марш Моисея Вайнберга из мхатовских «Трёх сестёр». Урсуляк – большой затейник.

А прочая музыка – беспрерывным ежеминутным фоном, с погребальной какой-то интонацией. И история, как исповедь, дневник изначально обречённого, когда одна только мечта – о пароходе, чтобы удрать в Москву-Москву из дыры-дыры. И пароход этот, роскошный океанический лайнер, олицетворяющий побег от рутины в другую жизнь, на самом же деле – неизбежную физическую кончину рассказчика.
Ибо уплыть отсюда можно только одним способом – вперёд ногами.

Рассказчик, кстати, доктор-графоман. В общем, всё сходится.

Страна не пуганных девяностыми

Как известно, первым помощником американской армии во вторжении на Сицилию с целью освобождения Италии от кровавого ига Муссолини была мафия, которую дуче сильно поприжал, если совсем не вывел. Одна надежда была у козы ностры на американских братьев, ибо дальше светил им уже полный каюк.

Говорят, Батька тоже извёл разбойников на тракте Москва-Европа довольно быстро и совсем уж радикальными мерами. С тихим привлечением профессионально неприметных людей. Благо край лесистый, хрен кого потом откопаешь. Избавив тем самым Полесье, чуть ли не в зародыше, от скорбной участи Московии, хлебнувшей свободушки по самое небалуйся.

Однако у каждой монетки есть оборотная сторона. Не испившая чаши сей не только малахольная гуманитарщина, но даже рабочая косточка, совершенно не представляет всей глубины пропасти, в которую легко может ухнуть, раздудевшись в новый раз дудочкой крысолова.

Может, и стоило бы ей пройти лёгкой поступью по черкизону. Годика два. Для вакцинации. Глядишь, и краснознамённое телевидение с фестивалями народных ансамблей песни и пляски переносилось бы легче.

(no subject)

Порадовала рассылка от LiveJournal, внимание:

Цены на конфеты взлетают, а российские самолёты падают

Практически, за окном идёт дождь, а у нас идёт концерт.

(no subject)

Дочь, дефилирующая в данный момент по Нижнему Новгороду, известила о распродаже совсем не лютого по цене винила, типа, переиздания всего и вся. Полагаю, самодеятельность горьковского завода грампластинок, клепающего ныне хиты мировой поп и рок индустрии, аки горячие пирожки. Однако не суть.

Поинтересовавшись ассортиментом концертников DP, поручил ребёнку привезти Last concert in Japan.
Пласт примечательный. Похоже, действительно последний концертник DP в виде того самого DP, пусть уже и без Блэкмора. Это во-первых.
Во-вторых, Томми Болин, нанятый вместо взбрыкнувшего звездочёта, был героинщиком и протянул совсем недолго. А на этом вот концерте и вовсе вколол себе как-то мимо вены, в результате чего рука частично потеряла подвижность и партии инвалида пришлось в той или иной степени брать на себя оставшимся членам коллектива.

В результате некоторые вещицы приобрели совсем иное звучание. Так слащавая (что ж скрывать) баллада Soldier of Fortune в аккомпанементе клавишных и баса вместо гитары полностью растеряла свою слащавость и превратилась в по-настоящему достойную композицию. Жаль, испугавшиеся музыканты, сами, похоже, не ожидавшие такого эффекта, ограничились только лишь одним куплетом да началом припева.

муки

В балабановском опусе "Я тоже хочу" Мамонов смотрелся бы не в пример убедительнее Гаркуши. Особенно, если бы вышний крематорий его не принял. Почище любого конъюнктурного "Острова".
И - да, они как-то все решили, что согрешили. Имею ввиду весь состав Муков Зву. Согрешили грешнее прочих. Им виднее, разумеется. Показали тут как-то сторчавшегося их гитариста, по-моему, ныне тоже сельского отшельника. И все, кажется, покаялись. А кто не покаялся - неуклюже ушёл. Остальные - уклюже ушли и уходят.
В общем рок какой-то висел над всем их эпилептическим предприятием, где ни музыки, ни слов, одни только невыносимые паралитические кривляния. И, кажется, чувствовали они это сами: что шарлатаны почище любых аквариумов. Что не к добру всё это. Так оно и вышло.

Наш дом, Василий Пронин, 1965, СССР

К соцреализму постсоветские уже знатоки добавили соцромантизм. От себя присовокупил бы ещё социалистический идеализм, без которого классификация кажется неполной.

По определению, данному окающим усачом, если память не изменяет, на Первом съезде писателей, социалистический реализм отличается от реализма критического и любого другого тем, что отмечает в мерзости настоящего (или прошлого, если творение повествует о седых исторических событиях) огоньки неотвратимого и более прогрессивного грядущего, показывает мир в развитии к большему и светлому, когда обыденное представлено в динамике исторического процесса, а герои либо провозвестники, либо ретрограды. Социдеализм – это когда всё уже случилось. Конец истории, вернее, начало конца. Царствие Света наступило уже сейчас. На свете этом и в полном противоречии с классиками марксизма-ленинизма. Смелое, если вдуматься, течение.

Кто сказал, фальшивое? Никакое оно не фальшивое, просто, стиль такой условный, сказочный, бесконфликтный настолько, что даже хорошее с лучшим мирно в нём уживаются, а любые противостояния носят исключительно межличностный характер. И – да, при всём том в мелочах, деталях второго и третьего планов вполне себе реализм, даже с кадрами документальной хроники, с глубинами характеров и правдами художественных образов, почти образОв.

Итак, коммунизм незримо шагает по просторам необъятной нашей родины, о чём наивные его строители и не догадываются. Москва. Простецкая рабочая идейно правильная семья Ивановых. Четверо сыновей. Двое взрослых, третий – трепетный юноша, четвёртый совсем ещё карапуз. Взрослые – шофера, один, кстати, рулит на «Колхиде», было ведь в Грузии автомобилестроение, зато юноша – уже самородок, пианист на рояле, тонко чувствующий рафинированный интеллигент нервического склада с длинными пальцами хирурга и высоким лбом мыслителя в исполнении нетрадиционного Геннадия Бортникова.

Собственно, простецкое там исключительно старшее, фронтовое поколение – отец, мать, дядька (Папанов, Сазонова, Лапиков), дети же изъясняются правильными периодами. А пианист так и вовсе небожитель.

Ко всему прочему это подражание «Заставе Ильича», «Я шагаю по Москве» и прочим всплескам советской Новой волны, с тем же, кстати, Локтевым в роли главного шофёра, только упрощённое, идейно однозначное, без формалистских завихрений, одними только на них намёками.

Ради чего смотреть?

Ради сцены, где дремучие любящие родители со стылыми от страха лицами и полными слёз глазами слушают Шопена на фортепьяне в исполнении продвинутого своего отпрыска. Уважительно, будто аршин проглотив перед камерой в фотоателье, остро чувствуя собственную несостоятельность, так, что их становится мучительно жалко. Оживляются потом на сыгранной по заявкам публики Катюше. Отец, Папанов, – кажется, лучшая его роль – силится что-то такое сказать, разумеется, попадая в молоко, но слушатели свои, и это совершенно неважно.

Ради визита школьной учительницы, решившей поговорить с родителями о необычности младшего их сына, а трогательные колхозные дуболомы, ничего не в силах понять, думают, что отпрыск что-то такое там натворил и делают ему внушение.

Сцены эти, единственные и показывают, когда речь заходит о фильме или его исполнителях.

Ради первого опыта чрезвычайно достойного сценариста Евгения Григорьева. Для дипломной работы всё представленное даже избыточно.

Ради россыпи культовых актёров всех планов, включая Высоцкого мелким эпизодом, но со словами.

И ради самой-самой концовки с тихими мечтаниями отца семейства, озвученными закадровым папановским голосом, вот, дескать, зима на носу, снег ляжет, пойдём с малЫм на лыжах. «Скорей бы лёд встал, пошли бы тогда на рыбалку» чуть ли не отсюда ведь выросло. И уходящие в смурной, сумеречный, ноябрьский уже город силуэты любящих, держащихся друг за друга – самого большого и самого маленького. Последний сын. Больше уже не будет, но лет на десять хватит. До вылета из родительского гнезда. А там глядишь, и сами. Сил бы только хватило. Щемящая кода.

И коньячку ещё полкило

Ты посмотри на себя, ну какой из тебя шофёр, какой бывший лагерник? Да у тебя на лбу 10 классов нарисовано!
Глеб Жеглов

И снова Галич. На этот раз совсем уж хрестоматийное, не Пехота под Нарвой в 43-м, а Облака.

20 лет безвинных лагерей, за что, если верить песне, «четвертого – перевод, и двадцать третьего – перевод». На которые «в этот день полстраны сидит в кабаках» и, в немереных количествах вливая в себя коньяк и закусывая цыплёнком табака, требует от полового принести ещё и ананас. Очевидная аллюзия к маяковскому буржую, только у того были рябчики.

Облака меж тем плывут в Абакан. А полстраны коньяк с ананасом трескает, ибо мытарства и утерянную жизнь им постылый режим – четвертого - перевод, и двадцать третьего перевод – соответствующим образом возмещает. На что они половиной страны и заполняют ресторации.

Режим что и вправду отчислял от щедрот и по совести, или гитарист в 1962-м в очередной раз себе что-то такое нафантазировал, как у него было принято? Товарищи бывшие лагерники и их потомки, разъясните ситуацию.

Капелька чуши

Всем известные стихи А.Вознесенского обещают неминуемое расставание в вечность, где никто никого не забудет и, соответственно, уже никогда не увидит.

Менее известные, вернее, намертво забытые слова, как ни странно, Ильи Резника, коего ставлю невысоко от слова «беда», к песне Тончо Русева в исполнении молодого ещё Киркорова, извещают ровно об обратном: прощающийся на пристани с возлюбленной Синдбад Мореход стремится побыстрее отплыть и разбиться нахрен о первую же скалу, чтоб поскорее, на том уже свете, воссоединиться с оставленной им девицей, раз уж на этом не суждено.

Чувствуете принципиальную разницу в подходах атеиста и прихожанина?

меж тем

Во время прошлогодних белорусских волнений Батьку и присных в коррупции и казнокрадстве никто из школоты обвинять и не думал.
Исключительно в зажиме свобод, мужланских повадках и лютости стражи.

Кортнев

Ради праздного любопытства попытался прослушать «В городе Лжедмитрове» горячо любимого когда-то «Несчастного случая».
Декадентский джаз-рок-оркестрик этот ценил выше прочих, вернее, его-то по гамбургскому счёту и ценил из всего, считавшегося т.н. русским роком.

Да, собственно, то, что сочинялось и исполнялось ими тогда, ценю и ныне. Одно «Межсезонье» стоит сотни крепких вражеских лучников. И всякое разное после этого самого «Межсезонья», припоминать устанешь.

Какое-то время они не скисали, напротив, только настаивались. Лет десять точно. В памяти халатные концерты, на которые сбегали мы с женой хоть на немного, бросая на кого-то крошечную Соньку. А было это больше двадцати лет тому. И пластиночки их тогда всё ещё были славные – заслушаешься.

А потом незаметно проступила та неуловимая тонкая черта, за которой талантливый стихоплёт и музыкант становится трибуном, борцом, открывателем и обличителем давным-давно всем известных, сто раз набивших оскомину язв.
Что за яростная срочность у какой-нибудь напыщенной песенки, которая устареет-де через месяц, а потому надо что есть мочи донести пока тёпленькая? Остынет, ёптыть.
Откуда весь этот вселенский надрыв на истоптанном десятилетиями общем месте? Откуда вихри яростных атак взялись в светлой доселе голове? Откуда пошлятина?

Ну, хорошо, мозги просрал, бывает, но вкус. Вкус он либо есть, либо нет. Тренажёром не накачаешь. Даётся сверху. У него был. Куда и как делся?
Стыдно ведь, братцы, взрослый человек, а Яблочко горланит с матроснёй. И не кривится, ведь – нравится ему.

А теперь представьте себе такую сценку:

Петербург. Начало прошлого века. Дорогая ресторация. Арлекин Вертинский, дающий в ней представление, со сцены зовёт вкусно жующих посетителей на маёвку.

Занавес