Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

На берегу (On the Beach), Стенли Крамер, 1959, США

Одна из самых суицидальных картин за всю историю кинематографа. Быть может, самая. Ибо непереносимое не демонстрируется, его зрителю предлагается додумать самостоятельно. Почти как через дюжину лет войну в «Белорусском вокзале». Только там война уже была, а в нашем случае всё ещё будет.

Посему и лента не постапокалиптическая, коих развелось потом несметное множество, а антеапокалиптическая, то есть предсмертная, конец света предваряющая и предвещающая.

Жуткое героев опуса только ещё ожидает, и мы мучительного ужаса не увидим. А у них ещё целый месяц нормальной жизни, который мы с ними и проживаем. И они знают, что месяц всего остался, и мы.

Всемирная ядерная катастрофа уже случилась. Весь мир в труху. Но до Австралии морские течения смерть пока не донесли. Донесут дней через тридцать. И тогда уже точно всё. Обитатели пятого континента знают о своём приговоре.
Но пока солнце, пляжи и почти беззаботная расслабленность, коктейли, шезлонги, флирт. Ибо всё сразу потеряло смысл, но осознаётся это не сразу. К неизбежности надо ещё привыкнуть.

Со всех медленно облетает наносное. Как шелуха. У кого-то даже настоящая любовь приключается под занавес. Оттого она и такая невыносимо острая. У кого – ещё что. Все потихоньку становятся самими собой. А потом выстроятся к зданию администрации за бесплатным ядом, чтоб не умирать в мучениях. Но это уже на самых последних кадрах. А пока коктейли, шезлонги, флирт и беззаботная расслабленность. С горьковатым привкусом. Пока ещё получается не задумываться. Конечно, не пир во время чумы, так, вечеринка.

Ленту смотрел очень давно. Пересматривать не намерен. Боюсь, не отпустит. Посему и передаю общее от неё ощущение. Детали забыл. Быть может, по Фрейду.

(no subject)

Однако как такового советского загробья не существует. Нет того света, куда уходят герои и живут там новой мертвенной жизнью. Это не Древний Египет, не Аид, не рай или ад с арфами (что у них там?) или котлами со сковородками. Какие-либо подробности бытования на том берегу отсутствуют начисто. Просто потому что никто на тот берег и не попадает.

Хорошие умершие продолжают незримо существовать среди живых на манер духов, приведений, призраков. Присутствуют деятельно (Ленин жив, Киров с нами и пр.), помогая живым в их свершениях и вдохновляя на подвиги в переломные моменты бытия. Но могут и отвернуться, даже проклясть навеки, если какой-то недостойный совершит что-то ещё более недостойное: предаст, посрамит, смалодушничает. Тогда ему, если он ещё не законченный мерзавец, будет стыдно перед павшими товарищами, которые незримо живут с ним в одном пространстве… и прочая.

А плохих умерших ждёт постыдное забвение. Это, собственно, и есть ад. Т.е. мертвецы либо существуют среди живых вовеки, либо исчезают в бездне этих самых живых беспамятства.

По непрописанности страны теней, обитанию мертвых наравне с живыми, обращению к покойникам за помощью, советом, с клятвой верности, советская покойницкая модель архаична, более всего походя на культ предков народностей Крайнего Севера, индейцев и прочих представителей первобытно-общинной формации с из более чем примитивными формами религиозности.

о глумлении над погибшими под Барановичами лётчиками и не только, и вообще

Узниками совести теперь будут. Как пить дать.
Потом, через три-четыре десятка лет, когда тыхо-претыхо начнут памятники мёртвому дыктатору ставить по усей разорённой вымирающей Бэларуси, сначала по сёлам, потом, робко, и в городах, эти, если к тому времени не сдохнут от голода и передоза, вспоминая молодость, так и не поймут, не почувствуют даже, что в чём-то вообще виноваты.
Швобода она такая. Приходит обычно нагая. А потом венеролога искать.
Прастите

Наяву / Кошмары (Come True), Энтони Скотт Бёрнс, 2021, Канада

Лабораторный мистикус. Это когда учёные что-то там такое в ночной тиши выковыривают, в результате вырывается на свет всякая нечисть. Вроде бы вырывается. Лучше б не выковыривали. В нашем случае – из снов подопытных добровольцев.

Что хорошего? Снято умело, с претензией на артхаус. Стильно, в строго выверенном цветовом единообразии – в превалировании сине-голубых больничных тонов, в еле уловимой сизой дымке. Лента вообще сизая, холодная и флегматичная – с неторопливым развитием сюжета, скупая на эмоции. Минималистская, в известном смысле даже скандинавская. Блёклая, хотя казалось бы, должна быть яркой – вроде как ужасы, вернее, кошмары – ан нет. Хотя какие к чёрту ужасы? Не смешите.

Отсюда же минус – коммерция просто обязана быть сексуально привлекательной. На то она и коммерция. А это, как ни крути, она самая. Не Бергман, хоть не исключено, и претендует. Однако ж без боли на героиню не взглянешь – прожженная политкорректность, пробы ставить негде, глаза ноют от однозначности воздержания.

Чего-то совсем я до мышей достучался. По части кинопросмотров. Аж самому стыдно. От безрыбья всё, от безрыбья. Лента притом не такая уж и позорная. В чём-то даже с выдумкой. На фоне провального ничего.

В огне брода нет, Глеб Панфилов, 1967, СССР

Одержимость, ослепительная вспышка пассионарности, идейная истерика, вихри яростных атак, абсолютная нетерпимость. Психоз, морок, вмиг охвативший массы, как лесной пожар в засуху. Лесок вспыхивает и кончается, одни головешки. Не до жизни уже. Время пришло, час настал, и никуда более не деться. Каждый пламенеет, у каждого жар, бред, пекло в утробе и горячечные метания.
Гон, магнитные бури, когда никакой шкуры не жалко, ни чужой, ни своей собственной. Глаза из орбит, только и ищут, как бы эту шкуру разменять, да покровавей.
Словно лосось в путину, что поднимается по своенравным тесным речушкам против бурного течения, чтобы выполнить сакральный свой долг и немедленно сдохнуть. И знает об том, и стремится к тому. Ибо всё внутри клокочет исполнить предначертанное. А в огне, как известно, брода нет.
Жуткое дело.

Революция как стихия. Обстоятельство неодолимой силы и непостижимой природы. Шандарахнет вдруг, и всё, и хоть святых выноси. И все вокруг сами не свои, будто подменили. А потом так же неожиданно схлынет, и живые придут в себя. Те немногие, что уцелеют. Но то потом, а пока ураган, торнадо, и все вокруг полыхают, и все нелюди.

Блестящая картина, шедевр. И по выделке, и по мысли. Идею потом Абдрашитов воплотил в «Магнитных бурях», по-своему, другим языком и мельче. А у Панфилова глыбища.

Лес самоубийц (The Sea of Trees), Гас Ван Сент, 2015, США

Это мелодрама. Американская мелодрама, рядящаяся в драму, причём мистическую, и вообще косящая под серьёзное авторское кино. Гас Ван Сент, понимаешь. Разлогов ещё любит смаковать три этих слова. Раскинется бывало в креслах и не торопясь так, с оттяжкой: Гас Ван Сент, дескать. И посмотрит со значением.

А я проще, мне приятно лес зырить. Лесная чаща, особенно сверху, чтоб до горизонта, вносит в душу невыразимую гармонию. Ничего больше и не надо, дай только бескрайние заросли. И чтоб река была. И всё, и катарсис.

Потому сельва там разная, джунгли, тайга – всё едино: блаженство подступает к самому горлу.

Герой МакКонахи теряет жену и решает наложить на себя руки. Выясняет, что лес особый для этого дела имеется, у подножья Фудзи. Все туда стремятся коньки отбросить. Обстановка только способствует. Особое, видите ли, место. Ну и оказывается в итоге лес чем-то вроде чистилища.

Но, как уже заметил, это мелодрама, причём американская, которая сама себе таковой не кажется, а кажется драмой. Уверенно так кажется. Без всяких сомнений.

Но больше всего, конечно, наши прокатчики восхитили. С переименованием. Это ж надо вместо зелёного моря тайги лес самоубийц забубенить. Полный лес идиотов.

Луке с пониманием. От классика

Бог насылал на землю нашу глад,
Народ завыл, в мученьях погибая;
Я отворил им житницы, я злато
Рассыпал им, я им сыскал работы -
Они ж меня, беснуясь, проклинали!
Пожарный огнь их домы истребил,
Я выстроил им новые жилища.
Они ж меня пожаром упрекали!
Вот черни суд: ищи ж ее любви.
...
Кто ни умрет, я всех убийца тайный

Сад наслаждений (El jardín de las delicias), Карлос Саура, 1970, Испания

Рыхлое кино с претензией на глубокомыслие без достаточных на то оснований. К счастью, не натужное, смотрится легко, полтора часа всего.

Состоятельный бизнесмен, попадает в аварию, после чего становится беспомощным, как ребёнок, а, главное – начисто теряет память. Авария, впрочем, необязательна, ибо по всем признакам исполняется перед зрителем геморрагический левосторонний инсульт. Исполняется, кстати, со знанием дела.

Склеротик и паралитик в прошлой своей жизни никому не доверял, храня в голове номера всех счетов и коды всех сейфов, к которым отныне доступ заказан уже решительно всем. Домочадцы во что бы то ни стало пытаются привести героя в чувство и в память, закатывая перед ним целые представления, живые картины из забытой им жизни. Его жизни, как она видится им со стороны.
И кое-то вроде бы даже удаётся, но, увы, не банковские реквизиты и вообще ничего глобального. Увы, это конец карьеры делового человека и вообще крах его жизни, какой она у него была.

В ленте, решённой потоком сознания на манер 8 ½ и бесчисленных развитий придуманного Феллини жанра, явь перемешана со снами и провокациями родственников, разыгрывающих костюмированные спектакли, границы реального и ирреального размыты, ибо видим мы всё сквозь спутанное сознание ментального инвалида.

В главной роли замечательный Хосе Луис Лопес Васкес, которого мы через четыре года, с появлением «Кузины Анхелики», успеем ещё узнать и полюбить. Тут тоже он, взрослый, фрагментами изображает ребёнка. Возможно, идея Анхелики как раз и возникла в Саду наслаждений.

И, собственно, всё. Кажется поначалу, что это такой «Отступник» Джека Лондона или «Скандальное происшествие с мистером Кеттлом и миссис Мун» Пристли: герой впал в детство и не хочет из него выходить, ибо оказался в раю, в саду наслаждений, а вся его жизнь до того была каторгой. И неясно, правда ли он впал в деменцию и амнезию, или прикидывается. Возможно и то, и другое. Но нет.

Потом мелькнул другой, разоблачительный, вариант пробуждения, где добросердечие близких на поверку оказывается фальшью, что и выявляет свалившаяся на главу семейства беда. И снова мимо.

Третье предположение, в котором злосчастье заново знакомит героя с самим собой, и катастрофически не нравятся ему уже не окружающие, а он сам, тоже рухнуло с оглушительным треском.

Когда рассеялась пыль, взору предстала декоративная композиция на заданную тему. Коллаж, с многозначительными метафорами, тяжеловесными символами, удачно и не очень сыгранными эпизодами, безрадостными кусочками и безысходными лоскутками, которые ой как хорошо было бы насадить на жёсткий скелет стержневого авторского замысла, который я, к стыду своему, так и не нащупал.

(no subject)

Тоскующим по упущенным вариантам, утёкшим возможностям, по тому, что в тот или иной момент жизни надо было свернуть не туда, и всё могло бы быть совсем по-другому, стоит иметь в виду, что так или иначе с годами они потеряли бы здоровье и товарный вид, и миновать старости и смерти у них в любом случае бы не получилось.

Во всё тяжкое (The Professor), Уэйн Робертс, 2018, США

Очень американское на поверку зрелище, поначалу обещавшее таковым не быть. Завязка хоть и избитая, но не в конец измордованная – всё ещё бодрящаяся – не превратившаяся покамест в глухой штамп.

Герою сообщают, что у него рак, и жить ему осталось считанные месяцы/дни/минуты. В памяти воз и маленькая тележка подобного рода опусов, половина которых разрешается врачебной ошибкой или ремиссией, в другой же всё бесповоротно плохо, и слёзы капали. «Час-пик» Ставинского-Вайды, «92» минуты Асси Даяна, «Достучаться до небес» тем или иным образом, десятками вариаций, и прочая, и прочая. В конце концов, «Во все тяжкие», культовый сериал, к которому откровенно, практически прямым текстом, отсылают нас сочинители русского имени для американского Профессора.

В нашем случае герой Джонни Деппа решает оторваться по полной: резать правду-матку направо и налево и вообще делать, что хочется. Благо ни настоящей семьи, ни настоящей работы у заштатного профессора-словесника такого же заштатного университета не обнаруживается – одна только видимость. Бутафория.
И больше сорока минут из полуторачасового фильма у него таки получается положить на всё с прибором. Получается едко, стильно, остроумно, лихо. Сухим плевком, пощёчиной общественному вкусу. Не чёрным юмором, но юмором висельника. И фирменное подшофе как нельзя кстати. Давно уже приросло.

– Вот бы всю ленту так, – робко надеешься ты.
– Угу, щас, – смеются над твоей наивностью создатели зрелища, – Разбежался.

И запузыривают типично американские сопли в сахаре, гася на ходу здоровый цинизм, как соду уксусом. И вот уже глаза на мокром месте, все подлецы посрамлены, дураки опозорены, а чужие доселе домашние обнаруживают вдруг признаки человечности.
И герой, не желающий омрачать собою близких и дальних, красиво уезжает на стареньком мерсе прямиком в дивное звёздное небо. Типа, метафора (кстати, вполне себе ничего – образная, яркая, удачная). Но зачем-то берёт в последний путь ни в чём не повинного пёсика.

А оставленные им даже не думают как-то страдальца притормозить, приняв на себя хотя бы каплю тяжкой ноши его ухода. Напротив, картинно так машут воображаемыми кружевными платочками. Высокие отношения. Как приятно всё же, что дорогой покойник может сам о себе позаботиться, не внося в высокую поэтическую скорбь нотки презренной санитарно-гигиенической прозы.

Ну и, понятно, дочь героя осознала, что она лесбиянка, сам же он, как теперь говорят, агностик – в церковь если и заходит, то только ради праздного любопытства. Короче, решительно всё в свете самых последних веяний.

И, разумеется, сочинения об умирании нужно заканчивать до наступления физических мучений и потери товарного вида отправляющегося на тот свет. Они интересны, пока обречённый чувствует себя калекой только умом.
Ибо, как утверждала одна знакомая принцесса, смерть груба да еще и грязна. Она приходит с целым мешком отвратительных инструментов, похожих на докторские. Там у нее лежат необточенные серые каменные молотки для ударов, ржавые крючки для разрыва сердца и еще более безобразные приспособления, о которых не хочется говорить.
Посему блаженны почившие мгновенно. Большое, надо сказать, везение.

А фильм – сочный бифштекс-обманка – будучи наполовину пережёванным, оказывается вдруг жвачкой. И собаку жалко, за что её так?