Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

о глумлении над погибшими под Барановичами лётчиками и не только, и вообще

Узниками совести теперь будут. Как пить дать.
Потом, через три-четыре десятка лет, когда тыхо-претыхо начнут памятники мёртвому дыктатору ставить по усей разорённой вымирающей Бэларуси, сначала по сёлам, потом, робко, и в городах, эти, если к тому времени не сдохнут от голода и передоза, вспоминая молодость, так и не поймут, не почувствуют даже, что в чём-то вообще виноваты.
Швобода она такая. Приходит обычно нагая. А потом венеролога искать.
Прастите

Наяву / Кошмары (Come True), Энтони Скотт Бёрнс, 2021, Канада

Лабораторный мистикус. Это когда учёные что-то там такое в ночной тиши выковыривают, в результате вырывается на свет всякая нечисть. Вроде бы вырывается. Лучше б не выковыривали. В нашем случае – из снов подопытных добровольцев.

Что хорошего? Снято умело, с претензией на артхаус. Стильно, в строго выверенном цветовом единообразии – в превалировании сине-голубых больничных тонов, в еле уловимой сизой дымке. Лента вообще сизая, холодная и флегматичная – с неторопливым развитием сюжета, скупая на эмоции. Минималистская, в известном смысле даже скандинавская. Блёклая, хотя казалось бы, должна быть яркой – вроде как ужасы, вернее, кошмары – ан нет. Хотя какие к чёрту ужасы? Не смешите.

Отсюда же минус – коммерция просто обязана быть сексуально привлекательной. На то она и коммерция. А это, как ни крути, она самая. Не Бергман, хоть не исключено, и претендует. Однако ж без боли на героиню не взглянешь – прожженная политкорректность, пробы ставить негде, глаза ноют от однозначности воздержания.

Чего-то совсем я до мышей достучался. По части кинопросмотров. Аж самому стыдно. От безрыбья всё, от безрыбья. Лента притом не такая уж и позорная. В чём-то даже с выдумкой. На фоне провального ничего.

В огне брода нет, Глеб Панфилов, 1967, СССР

Одержимость, ослепительная вспышка пассионарности, идейная истерика, вихри яростных атак, абсолютная нетерпимость. Психоз, морок, вмиг охвативший массы, как лесной пожар в засуху. Лесок вспыхивает и кончается, одни головешки. Не до жизни уже. Время пришло, час настал, и никуда более не деться. Каждый пламенеет, у каждого жар, бред, пекло в утробе и горячечные метания.
Гон, магнитные бури, когда никакой шкуры не жалко, ни чужой, ни своей собственной. Глаза из орбит, только и ищут, как бы эту шкуру разменять, да покровавей.
Словно лосось в путину, что поднимается по своенравным тесным речушкам против бурного течения, чтобы выполнить сакральный свой долг и немедленно сдохнуть. И знает об том, и стремится к тому. Ибо всё внутри клокочет исполнить предначертанное. А в огне, как известно, брода нет.
Жуткое дело.

Революция как стихия. Обстоятельство неодолимой силы и непостижимой природы. Шандарахнет вдруг, и всё, и хоть святых выноси. И все вокруг сами не свои, будто подменили. А потом так же неожиданно схлынет, и живые придут в себя. Те немногие, что уцелеют. Но то потом, а пока ураган, торнадо, и все вокруг полыхают, и все нелюди.

Блестящая картина, шедевр. И по выделке, и по мысли. Идею потом Абдрашитов воплотил в «Магнитных бурях», по-своему, другим языком и мельче. А у Панфилова глыбища.

Лес самоубийц (The Sea of Trees), Гас Ван Сент, 2015, США

Это мелодрама. Американская мелодрама, рядящаяся в драму, причём мистическую, и вообще косящая под серьёзное авторское кино. Гас Ван Сент, понимаешь. Разлогов ещё любит смаковать три этих слова. Раскинется бывало в креслах и не торопясь так, с оттяжкой: Гас Ван Сент, дескать. И посмотрит со значением.

А я проще, мне приятно лес зырить. Лесная чаща, особенно сверху, чтоб до горизонта, вносит в душу невыразимую гармонию. Ничего больше и не надо, дай только бескрайние заросли. И чтоб река была. И всё, и катарсис.

Потому сельва там разная, джунгли, тайга – всё едино: блаженство подступает к самому горлу.

Герой МакКонахи теряет жену и решает наложить на себя руки. Выясняет, что лес особый для этого дела имеется, у подножья Фудзи. Все туда стремятся коньки отбросить. Обстановка только способствует. Особое, видите ли, место. Ну и оказывается в итоге лес чем-то вроде чистилища.

Но, как уже заметил, это мелодрама, причём американская, которая сама себе таковой не кажется, а кажется драмой. Уверенно так кажется. Без всяких сомнений.

Но больше всего, конечно, наши прокатчики восхитили. С переименованием. Это ж надо вместо зелёного моря тайги лес самоубийц забубенить. Полный лес идиотов.

Луке с пониманием. От классика

Бог насылал на землю нашу глад,
Народ завыл, в мученьях погибая;
Я отворил им житницы, я злато
Рассыпал им, я им сыскал работы -
Они ж меня, беснуясь, проклинали!
Пожарный огнь их домы истребил,
Я выстроил им новые жилища.
Они ж меня пожаром упрекали!
Вот черни суд: ищи ж ее любви.
...
Кто ни умрет, я всех убийца тайный

Сад наслаждений (El jardín de las delicias), Карлос Саура, 1970, Испания

Рыхлое кино с претензией на глубокомыслие без достаточных на то оснований. К счастью, не натужное, смотрится легко, полтора часа всего.

Состоятельный бизнесмен, попадает в аварию, после чего становится беспомощным, как ребёнок, а, главное – начисто теряет память. Авария, впрочем, необязательна, ибо по всем признакам исполняется перед зрителем геморрагический левосторонний инсульт. Исполняется, кстати, со знанием дела.

Склеротик и паралитик в прошлой своей жизни никому не доверял, храня в голове номера всех счетов и коды всех сейфов, к которым отныне доступ заказан уже решительно всем. Домочадцы во что бы то ни стало пытаются привести героя в чувство и в память, закатывая перед ним целые представления, живые картины из забытой им жизни. Его жизни, как она видится им со стороны.
И кое-то вроде бы даже удаётся, но, увы, не банковские реквизиты и вообще ничего глобального. Увы, это конец карьеры делового человека и вообще крах его жизни, какой она у него была.

В ленте, решённой потоком сознания на манер 8 ½ и бесчисленных развитий придуманного Феллини жанра, явь перемешана со снами и провокациями родственников, разыгрывающих костюмированные спектакли, границы реального и ирреального размыты, ибо видим мы всё сквозь спутанное сознание ментального инвалида.

В главной роли замечательный Хосе Луис Лопес Васкес, которого мы через четыре года, с появлением «Кузины Анхелики», успеем ещё узнать и полюбить. Тут тоже он, взрослый, фрагментами изображает ребёнка. Возможно, идея Анхелики как раз и возникла в Саду наслаждений.

И, собственно, всё. Кажется поначалу, что это такой «Отступник» Джека Лондона или «Скандальное происшествие с мистером Кеттлом и миссис Мун» Пристли: герой впал в детство и не хочет из него выходить, ибо оказался в раю, в саду наслаждений, а вся его жизнь до того была каторгой. И неясно, правда ли он впал в деменцию и амнезию, или прикидывается. Возможно и то, и другое. Но нет.

Потом мелькнул другой, разоблачительный, вариант пробуждения, где добросердечие близких на поверку оказывается фальшью, что и выявляет свалившаяся на главу семейства беда. И снова мимо.

Третье предположение, в котором злосчастье заново знакомит героя с самим собой, и катастрофически не нравятся ему уже не окружающие, а он сам, тоже рухнуло с оглушительным треском.

Когда рассеялась пыль, взору предстала декоративная композиция на заданную тему. Коллаж, с многозначительными метафорами, тяжеловесными символами, удачно и не очень сыгранными эпизодами, безрадостными кусочками и безысходными лоскутками, которые ой как хорошо было бы насадить на жёсткий скелет стержневого авторского замысла, который я, к стыду своему, так и не нащупал.

(no subject)

Тоскующим по упущенным вариантам, утёкшим возможностям, по тому, что в тот или иной момент жизни надо было свернуть не туда, и всё могло бы быть совсем по-другому, стоит иметь в виду, что так или иначе с годами они потеряли бы здоровье и товарный вид, и миновать старости и смерти у них в любом случае бы не получилось.

Во всё тяжкое (The Professor), Уэйн Робертс, 2018, США

Очень американское на поверку зрелище, поначалу обещавшее таковым не быть. Завязка хоть и избитая, но не в конец измордованная – всё ещё бодрящаяся – не превратившаяся покамест в глухой штамп.

Герою сообщают, что у него рак, и жить ему осталось считанные месяцы/дни/минуты. В памяти воз и маленькая тележка подобного рода опусов, половина которых разрешается врачебной ошибкой или ремиссией, в другой же всё бесповоротно плохо, и слёзы капали. «Час-пик» Ставинского-Вайды, «92» минуты Асси Даяна, «Достучаться до небес» тем или иным образом, десятками вариаций, и прочая, и прочая. В конце концов, «Во все тяжкие», культовый сериал, к которому откровенно, практически прямым текстом, отсылают нас сочинители русского имени для американского Профессора.

В нашем случае герой Джонни Деппа решает оторваться по полной: резать правду-матку направо и налево и вообще делать, что хочется. Благо ни настоящей семьи, ни настоящей работы у заштатного профессора-словесника такого же заштатного университета не обнаруживается – одна только видимость. Бутафория.
И больше сорока минут из полуторачасового фильма у него таки получается положить на всё с прибором. Получается едко, стильно, остроумно, лихо. Сухим плевком, пощёчиной общественному вкусу. Не чёрным юмором, но юмором висельника. И фирменное подшофе как нельзя кстати. Давно уже приросло.

– Вот бы всю ленту так, – робко надеешься ты.
– Угу, щас, – смеются над твоей наивностью создатели зрелища, – Разбежался.

И запузыривают типично американские сопли в сахаре, гася на ходу здоровый цинизм, как соду уксусом. И вот уже глаза на мокром месте, все подлецы посрамлены, дураки опозорены, а чужие доселе домашние обнаруживают вдруг признаки человечности.
И герой, не желающий омрачать собою близких и дальних, красиво уезжает на стареньком мерсе прямиком в дивное звёздное небо. Типа, метафора (кстати, вполне себе ничего – образная, яркая, удачная). Но зачем-то берёт в последний путь ни в чём не повинного пёсика.

А оставленные им даже не думают как-то страдальца притормозить, приняв на себя хотя бы каплю тяжкой ноши его ухода. Напротив, картинно так машут воображаемыми кружевными платочками. Высокие отношения. Как приятно всё же, что дорогой покойник может сам о себе позаботиться, не внося в высокую поэтическую скорбь нотки презренной санитарно-гигиенической прозы.

Ну и, понятно, дочь героя осознала, что она лесбиянка, сам же он, как теперь говорят, агностик – в церковь если и заходит, то только ради праздного любопытства. Короче, решительно всё в свете самых последних веяний.

И, разумеется, сочинения об умирании нужно заканчивать до наступления физических мучений и потери товарного вида отправляющегося на тот свет. Они интересны, пока обречённый чувствует себя калекой только умом.
Ибо, как утверждала одна знакомая принцесса, смерть груба да еще и грязна. Она приходит с целым мешком отвратительных инструментов, похожих на докторские. Там у нее лежат необточенные серые каменные молотки для ударов, ржавые крючки для разрыва сердца и еще более безобразные приспособления, о которых не хочется говорить.
Посему блаженны почившие мгновенно. Большое, надо сказать, везение.

А фильм – сочный бифштекс-обманка – будучи наполовину пережёванным, оказывается вдруг жвачкой. И собаку жалко, за что её так?

ДТП

Подслушал тут случайным образом изменение вектора прогрессивных настроений по части инцидента.
Там фигуранта достаточно резво выпиливают из неполживой элиты в маршевые колонны глубинного сурковского народа.

***
Державник Леонтьев, путинец Охлобыстин, проводница линии партии, иновещательница Симоньян и неполживец-белоленточник Ефремов. Все из одной тёплой тесной компашки, а перед населением ваньку валяют. Ибо так выпали роли в спектакле. Раздали бы роли по-иному - был бы пламенным неполживцем Леонтьев или Симоньян, а Ефремов топил бы за кремлин. С тем же неподкупным видом.
Глупо воспринимать их людьми.

Пекло (Sunshine), Дэнни Бойл, 2007, США, Великобритания

Есть у меня вполне извинительная мальчиковая слабость. Одна из многих. Люблю научную фантастику. С детства не переставал. Не фэнтези, но исключительно science fiction. Так называемый твёрдый НФ. Причём не катастрофической или авантюрно-боевой его (её?) разновидности, а раздумчиво-драматической.
Так что ничто человеческое не чуждо даже мне. Живой. Что-то в душе ещё теплится. Не всё ж, понимаешь, стоеросовым артхаусом размахивать.

С лентой, мимо которой в своё время прошёл, не раздумывая, отведённый пошлым русским названием (страсть как не люблю спасений планеты кучкой мужественных звёздно-полосатых котиков и прочие вселенские катастрофы – постапокалипсисы), во второй раз свёл сценарист Алекс Гарленд, коего после двух режиссёрских работ последнего времени решил отслеживать.

Оказался Гарленд чуть ли не последним столпом того самого крепкого sci-fi раздумчиво-драматической направленности, что так алчет моё истомлённое сердце. В данном случае он всего лишь сценарист, но и то хлеб.

Не такое уж далёкое будущее. Солнце по каким-то причинам тухнет, Земля соответственно замерзает. Чтобы распались светило к нему направляется корабль с супербомбой. Но всё идёт наперекосяк.

Трагедия тем и отличается от драмы, что в ней все гибнут. Причём не просто, а на щемящей патетической ноте. Высокий стиль. Далеко не самые последние актёры, первым среди которых – чем-то раздражающий меня рыбьеглазый Киллиан Мёрфи, он вылезает в последние годы из каждого утюга. Обедни, однако, не портит. Горний подвиг самопожертвования. Торжественная траурная месса, красивая, стильная и зловещая.

Существовал такой болгарский эпигон Ивана Ефремова – Дмитр Пеев. У него всё было на порядок высокопарнее, выспреннее оригинала. Практически оды слагал, по-своему совершенные, о титанах-покорителях космических пространств, с летальной безысходностью во имя высшей цели. Чистый классицизм. Вспомнился почему-то по просмотре. Та же надрывная жертвенность.