Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Хроника широко объявленной смерти, Московский Театр Миниатюр

Запоздалое объяснение в любви к театру, которого нет

Собственно, объяснялся уже неоднократно, но этой вот постановки не касался ни разу. Попробую нарисовать на листе бумаги след, который она оставила в моей памяти. Но сначала несколько слов для тех, кто не в теме.

Был в Москве такой театр МТМ, руководителем которого в 1978 году назначен был Михаил Левитин. Живой и поныне, дай бог ему здоровья. В театре в этом в золотое его пятнадцатилетие – помним, что любой театр живёт пятнадцать лет – служили (чуть было не написал, играли) среди прочих Карцев и Ильченко, Любовь Полищук, Рудольф Рудин (он же, если не изменяет память, исполнял роль реального директора означенного заведения), Евгений Герчаков, Александр Пожаров (тот самый Шура Каретный, народный артист РФ) и многие-многие другие.

Самой известной, культовой, постановкой Левитина периода расцвета – конец 70-х – 80-е – стала композиция по Хармсу, я бы даже назвал её, манифестом: «Хармс! Чармс! Шардам! или Школа клоунов», на которую ходили мы тогда необузданно. О спектакле до сих пор говорят выжившие очевидцы, как чуть ли не о лучшем среди тогдашнего репертуара. Воссоздавали его даже как-то единожды, вернее, не воссоздавали, а представляли в лицах силами поредевших, растолстевших и облысевших участников на специально устроенном по такому случаю в 2008 году вечере воспоминаний. Запись мероприятия в сети имеется: «Хармс! Чармс! Шардам!, или 25 лет тому…». Увы, не самого оригинала.



Неумолимо приближались девяностые, блистательная пятнадцатилетка заканчивалась, шагреневая кожа сжималась, карета превращалась в тыкву. Лучшие актёры стали потихоньку, как песок сквозь пальцы, утекать из труппы.

И театр, теперь он назывался уже театром Эрмитаж, дал дуба, сам того не осознавая. В девяностые водил туда непосвящённых специально на бесподобные постановки восьмидесятых, которые оказывались вдруг неумелыми творениями детской театральной студии при дворце пионеров. При тех же декорациях, словах, постановщике, по совместительству главреже, но с иным актёрским составом. Без куража. Тогда же, кстати, убедился, что Борис Романов (Лыжин из Входа в лабиринт и ещё много кто в кино) на сцене совершенно беспомощен. И не он один.
Убедился, что театр это не только режиссёр, но нечто большее, живущее по своим биологическим почти законам. Срок подошёл, и испустил дух.

В общем, бобик сдох году эдак в девяностом. При живом и бодром ещё руководителе. Умер по факту. Тот театр.
В репертуаре нынешнего Эрмитажа, управляемого всё тем же Левитиным, ни одного спектакля из 80-х годов вы не найдёте. Нет сквозных постановок вроде каких-нибудь Трёх сестёр Современника, цементирующих временные пласты, передающих эстафету, символизирующих преемственность актёрских поколений. Другой совсем театр, иной проект.

Однако мы совсем не об этом, а о том, что не одним только Хармсом дышала та, забытая уже, сцена во времена роскошной своей зрелости. Имелись в её арсенале не менее яркие выплески. Об одном из таких и пойдёт речь.

На афише тогда значилось следующее:

Хроника широко объявленной смерти
Пьеса в двух частях М. Левитина
Размышления театра о любви, истории, войнах по мотивам произведений Юрия Трифонова (СССР), Альберто Моравиа (Италия), Курта Воннегута (США), Габриэля Гарсиа Маркеса (Колумбия).


С информацией о структуре постановки, положенных в её основу сочинениях, поимённым списком создателей и исполнителей можно ознакомиться на сайте театра в разделе Архив. Мы же о том, чего там нет.

Спектакль состоял из двух частей. В первой разыгрывали пять никак не связанных друг с другом разножанровых и разноплановых рассказов или отрывков перечисленных выше авторов. Лоскутное одеяло, представляющее мир во всём его пёстром разнообразии. Тревога звучала лишь в одном из лоскутков – отрывке из Колыбели для кошки, там, где про Лёд IX. Кто роман не читал, настоятельно рекомендую.

Затем публику ждал карнавальный антракт в ходе которого в малом зале театра, что через проход от большого, силами юной актёрской поросли устроены были зажигательные латиноамериканские танцы с кастаньетами и прочей мускусной дребеденью.

В заключительной части представления разыгрывалась только одно литературное сочинение: повесть Маркеса «История одной смерти, о которой знали заранее». История как по глупому навету в дикарском селении, где понятия чести не были пустым звуком, два брата-мясника должны были по закону гор зарубить юношу, якобы обесчестившего их сестру.
На самом деле Сантьяго Насар, так звали обречённого, к сестре мясников даже не прикасался, но той отчаянно хотелось, чтобы это был именно он, больно уж красив. Вот и указала на него.

Братья не хотели брать греха на душу, они и скотину-то резали, зажмурившись. Но честь семьи требовала обратного.

О том, что юношу хотят зарезать, знали в округе все поголовно, кроме самого юноши. И никто не желал ему смерти. Братья-мясники оповещали о своих намерениях всех встречных и поперечных, втайне надеясь, что хоть кто-нибудь предупредит жертву и та скроется. Но никто ни о чём Сантьяго Насару не сказал. Без всякого умысла, просто по какой-то случайности. Ни у кого не получилось предупредить из-за сущей ерунды. Всякий раз что-то отвлекало, каждый надеялся, что известит об опасности кто-то другой.

И юношу таки зарезали. А потом все поимённо, и кто резал, кто оклеветал и кто не предупредил – жутким образом поплатились. Каждый попал в свой индивидуальный котёл. Каждый был наказан. Ибо каждый из них мог спасти невинного, но каждый его убил. Ибо нет мелочей.

Понятно, что часть первая это мир во всём его разнообразии, его же олицетворяет и красавец из второй части. И всё это можно в одночасье потерять, не прилагая к тому никаких усилий. Просто по равнодушию и попустительству. И все мы будем наказаны, ибо все будем виновны. И ты, и я, и тот вон мужик в пятом ряду. Мы ведь знаем, что Сантьяго Насара хотят убить, нам все уши об этом прожужжали, но никто из нас ничего не делает.

Антивоенная, короче, постановка. Ларчик вроде бы просто открывается, но как затейливо сделан. До сих пор, как вспомню, так вздрогну.

Вот, собственно, и всё. Занавес.

(no subject)

Кстати, повальный переход с -ический на -ичный, упорно протаскиваемый с экранов ТВ и страниц СМИ вот уже лет семь-десять, не что иное как ползучая украинизация.
Всё жду, когда драматические театры превратятся, наконец, в драматичные. Всё остальное - уже.

(no subject)

И да, забыл совсем заметить. Во времена жёсткого мракобесия искусство делалось как для земной публики, так и для небесной. Причём голос второй был решающим.
Отсюда и уверенность в возможности объективно оценить то или иное произведение. В наличии гранитных критериев оценки.
Потом вышний, горний огонёк угас, осталось лишь дольнее. И начался сумбур вместо музыки. Ибо, как отмечал один игроман, раз бога нет, то всё дозволено.
Вот и мы, словно потерявшиеся в холодном зимнем лесу дети, пытаемся сформулировать разумом то, что чувствуем сердцем. И не можем.
Посему покорно смиряемся с навязываемой извне относительностью и равноправностью оценок. Отсюда все эти "художник так видит" и попкорн в храме мельпомены и кинопередвижки.

(no subject)

Кстати, по поводу Бузовой, это ведь помимо циничного расчёта ещё и апелляция к старому, печально знакомому, интеллигентскому типу восторженного, от ума, восприятия.
Дескать, "в конце концов кто знает? Может быть, так и надо. Может быть, именно в этом великая сермяжная правда".

Деликатно о деликатном

Со второй где-то половины 60-х до самой смерти империи в узких кругах гуманитарной и не только интеллигенции бытовала мода на православие. Не то, что ныне, – на прямо противоположное.

Не только, впрочем, интеллигенции, иконы в квартирах у разного рода жучков были атрибутом зажиточности, но люди гуманитарного склада и лёгких оппозиционных устремлений ходили в церковь, что-то такое о себе как бы понимая. Церковь считалась логовом нонконформизма, одним из. И почитать альтернативу строю, особо ничем не рискуя, ну, в общем, в церковь сходил – как за границу съездил. Практически, джинсы купил. Знак хорошего тона. И как бы даже вполне искренне.
Как хороший актёр на сцене на полном серьёзе ведь становится изображаемым им персонажем. На время спектакля уж точно.

Особенно втянувшиеся вовлекали в свое хобби и детей своих, которые по малолетству не улавливали лёгкий душок постмодерна, принимая гамлета за чистую монету. И вырастали прямыми, как рельса, не чувствуя тонких нюансов жизни родителей, умело не замечавших противоречий между жизнью реальной и декларируемой.

Своего рода наказанием для некоторых их них в итоге стало неутолимое желание на старости лет понянчить внуков, коих лишены оказались собственными же стараниями.
Это я одного известного актёра вспомнил, единственный сын коего принял постриг, не успев никого родить. И даже не одного известного.

Осторожнее нужно было в своё время домашние спектакли закатывать, мне кажется. Без фанатизма.

(no subject)

На самом деле душещипательную и, разумеется, надуманную ситуацию, когда навального по сути подростка, закрытого после очередной "невинной" движухи, его тоже по природе свободолюбивый, но тихий, кухонный родитель идёт отмаливать у писателя-державника-государственника, литературного генерала, пользующегося авторитетом в том числе и у кровавой власти, пусть себя с ней не ассоциирующего, ибо подростка ну щаз вот расстреляют в лубянских подвалах - и это всё на разрыв аорты - сочинил ещё Генрих Боровик в пьесе "Интервью в Буэнос-Айресе" (1979), она же - "Венсеремос!", шедшей тогда на всех площадках страны.
Я-то её помню по театру Ленсовета с Равиковичем - папашей дочери-идиотки и Владимировым - литератором, оказывающимся перед тяжёлым нравственным выбором. Играли, кстати, упоительно, как в последний раз.

Лирическое предостережение из ТГ-канала Зрительный нерв

Я могу не совпадать с автором в оценке ситуации в стране, политических взглядах, видах на урожай, сексуальной ориентации или в отношении к режиму.
Но это никоим образом не влияет на моё мнение о его творении. Ибо, как любит говаривать один публичный персонаж, котлеты отдельно.

Тем же, кто физически не способен рассматривать то и другое по отдельности, вернее, рассматривать исключительно то, а другое не рассматривать вовсе - от всей души сочувствую.

К чему это я? К тому, что публичное поведение и/или гражданская позиция авторов сочинений, которым я уделил несколько строк на страницах данного ресурса, не может быть критерием этих творений оценки. И уж тем более не означает, что я хоть в чём-то солидарен с рецензируемыми по животрепещущим вопросам бытия. Если совпадаю, то по чистой случайности.

Короче говоря, мне совершенно наплевать, какие кренделя или коленца выделывает тот или иной фигурант вне заявленной здесь темы.

(no subject)

Двойная радость. Фрагмент легендарного спектакля, на восторженный рассказ о котором и ночи не хватит.
И, одновременно, пародия на Сергея Михеева. Так уж получилось.