Category: эзотерика

Category was added automatically. Read all entries about "эзотерика".

Соната (The Sonata), Эндрю Десмонд, 2018, Россия, Великобритания, Латвия, Франция

Добротное изделие почти той же выделки, что и «Девятые врата» Полянского, даже сюжетно. И жанр тот же. Мистика спиритического толка с погружением, хотя, казалось бы, ничего не предвещало.
Техничное по исполнению повествование с инфернальной оккультной начинкой и академическим обрамлением в духе какого-нибудь Дэна Брауна.
Современность, гениальный композитор-затворник, изверг, наложивший на себя руки, музыка как инструмент вызова потусторонних сил, неоконченная соната – чёртов мостик на ту сторону, вернее, с той стороны к нам, замки-туманы и пр. Достойный актёрский состав, даже усопший Рутгер Хауэр присутствует.

Для упитанного зрителя высоких претензий, небедного и о себе понимающего. Для буржуа. Между мейнстримом и артхаусом, когда первое уже не соответствует статусу, а второе – пристрастиям. Полянский как раз и славен был удовлетворением запросов купечества – симфоническим исполнением площадных песенок, во фраке и на стейнвее. Тут то же. Ладно скроено, крепко сшито, со вкусом подано. Ну, почти. Всё равно ведь бульвар. Особенно концовка тяготит, если вообще всё не хоронит. Ходульная, плакатная, в буквальном смысле рисованная.

И вот ещё: не выношу я страшилок. Не получаю никакого удовольствия от страха. Особенно от страха ради страха. Какое к чёрту тут удовольствие? Сродни мазохизму, а я не мазохист. Никогда не понимал адреналинщиков вообще и любителей ужастиков в частности. Да и здоровье уже не то. Гипертония, знаете ли.
От пана Полянского, кстати, гусиной кожей не покрываешься. При откровенно коммерческом характере его опуса он не пугает, даже не ставит такой задачи, только лишь завораживает и, понятное дело, держит в напряжении, да ещё и финал лучший из возможных – определённый, притом полуоткрытый, в отличие от литературной основы. А тут и не ужастик вроде, но всё равно чёрная рука и гроб на колёсиках. Легко бы мимо прошёл, если б не голод.

Сюжет для небольшого романа

Все мы живём по два раза. Загробный мир – это жизнь со второй попытки. Жизнь того же самого временного и личного периода. О том, что он уже один раз жил, живущий второго срока «вспоминает», допустим, лет в двадцать. Тогда же и открывается ему, что эта жизнь последняя, и больше уже никакой не будет. Разом всплывает жизнь предыдущая вместе с датой собственной смерти, которую, впрочем, в этот раз можно обойти, особенно если смерть была глупа и случайна. И вообще всё теперь можно устроить радикально лучше. Кое-кто от такой неожиданности даже попадает в психушку.
И ходят по улицам два типа людей – наивные салаги и умудрённые опытом старослужащие. Вторые, как правило, успешнее первых, благо какой-никакой житейский опыт имеется, ошибки учитываются. Быстрее реакция, больше цинизма.
Второжилы, разумеется, молчат обо всём. Никто не поверит, да и опасно. Узнают в толпе своих по каким-то особым приметам или тайным знакам. Возможно, где-то тусят узким кругом. Процветает кумовство – пристраивают своих. Шестая колонна. Не исключено, что разглашение тайны карается.
Но вообще они, живущие по последнему, второму, разу одну и ту же жизнь, разные.
Возможен и более простой вариант – не проживания одной и той же жизни, а банальной реинкарнации – жизни с иной внешностью и другими паспортными данными, уже после первой. Но с полным пониманием происходящего и воспоминаниями из первой жизни.
В таком случае есть те, кто замаливает грехи первой жизни (в представленном выше варианте проживания одной и той же жизни их можно попросту предотвратить, а тут только замаливать). Кое-кто ходит на свои могилы, анонимно помогает своим взрослым уже детям.
Второжилы мрачны, они – мизантропы, особенно во второй половине последней жизни. Они точно знают, что больше уже ничего не будет.
А живущие первую жизнь пребывают в блаженном неведении. Как и все мы.
Или не все?

2015

Земля, Михаил Елизаров

Ещё древние говорили: роман нельзя закончить, его можно только остановить.
Не сомневаюсь, сочинение станет культовым. В нём будут искать и находить зашифрованные смыслы. Как в каких-нибудь андроидах, мечтающих об электроовцах. Правда ли Рик Декард латентный репликант? Вот задача!

А Елизаров никакой не некрофил. В хорошем смысле. И в плохом тоже не некрофил. Не исповедальный. В данном случае даже не постмодернист.

Если совсем кратко: это хорошо написанное плохо. Т.е. плохо, которое хорошо написано. Впрочем, хорошо – сильно сказано. Крепко. Без малого восемьсот страниц.

На протяжении всей добровольной экзекуции задавался вопросом: зачем я вообще это читаю?
Поначалу ждал, когда же начнётся главное, ибо всякий раз на тот момент прочитанное казалось лишь интерлюдией.
Потом, с шестой сотни, уверился уже в яркой, переворачивающей повествование концовке, когда последние несколько страниц непременно всё исправят и наполнят новым каким-то смыслом, и смотреть на пройденное станешь совсем другими глазами.

Беспрерывно предполагал, чем всё в итоге должно обернуться, благо, казалось, намёк дан чуть ли не в самом начале, а все другие версии умирали одна за другой по истончении романа. Если «Мультики» это «Заводной апельсин», то тут уж точно «Шестое чувство». Иначе к чему все эти шьямаланы, сведенборги, бирсы, грины?

Однако всякий раз вместо сумеречных похождений взрослых мертвецов спотыкался о картонную подростковую демонологию ужастиков категории Б, и то на словах. Плюс безостановочное философическое резонёрство с обилием совершенно необязательных заумных слов и модных, салонных понятий. Одной только «онтологии» насчитал не менее двух десятков. Автор, похоже, и сам не так давно овладел означенным лексиконом, иначе с таким восторгом бы им передо мной не захлёбывался.

Философия была жива, пока решала т.н. основной вопрос философии – что первично?
В 20 веке заниматься вопросом этим стала фундаментальная физика, ибо с ним тупо столкнулась. Вопрос начал вылезать из каждого экспериментального утюга и перестал быть отвлёчённым. Пришлось выдумывать котов Шредингера, Копенгагенскую интерпретацию, привыкать жить с квантовой механикой и вообще привыкать к, по выражению Даниила Данина, неизбежности странного мира, и подбирать объективно- или субъективно-идеалистическую модель, хоть на сколько-нибудь адекватную реальности.
Философия в итоге подалась в сторону фундаментальной физики и так с ней и слилась.
А то, что осталось под вывеской «философия», переключилось на разнообразную высосанную из пальца высокопарную дребедень, в лучшем случае антропологического свойства, в худшем – оккультную, а то и вовсе никакую, просто на словоблудие. На амбициозные и совершенно излишние по Оккаму сущности.

Впрочем, будем объективны, баловалась она ими всегда. Отсюда все эти сведенборги, кьеркегоры, шопенгауэры, ницше, хайдеггеры. Но до известного момента тон задавали не они, а вполне крепкие, логичные и розовощёкие построители систем, не основанных на нервических припадках и липких откровениях с той стороны.

Елизаров вот тоже истомляет читателя пургой словоблудия – безостановочных, высосанных из пальца, бульварных каких-то умствований. Сам, понимает ведь, что откровенно «метёт», и трогательно пытается вставить в логорическую муть чуточку беспомощной авторской иронии. Чтобы в случае чего отстраниться, неубедительно промямлив: «это не я». Но всё понимают, что он. Серьёзный, истовый, весь в чёрном, с гитарой и собранными в хвост волосами. Вылитый же оккультист, какая к чёрту самоирония?

Но не остановить уже и читателя. Тот, спровоцированный текстом, сам чувствует активацию размышлительной железы. Раз о своём существовании до зачатия я ничего не помню, рассуждает такой кухонный мыслитель, то, скорее всего, его и вовсе не было. Тогда с какой стати должно быть какое-то существование после смерти, если такового и до рождения не наблюдалось?

Прямая или отрезок естественны, продолжает исполин духа свои геометрические раздумья. Луч сомнителен. Ибо с каждым новым рождением количество лучей должно только увеличиваться. Да и с прямой та же петрушка – численность человечества в этом случае была бы примерно одинаковой всю его историю. Остаётся, увы, только отрезок.

Если смерть это конец, и нет ничего после смерти, то самый последний момент будет переживаться вечно. Ибо для того, чтобы он закончился, необходимо наступление следующего момента бытия. А его-то как раз и не будет.
Условный Миша Шуфутинский окажется навсегда заперт 3-м сентября, ибо 4-го не предвидится. Имеется в виду последнее переживание. И каким оно будет, такой будет и вечность. Ибо оно и станет вечностью. Это то самое понятие математического предела, знакомое каждому советскому старшекласснику. Ахиллес и черепаха. Мертвец навсегда утопает в своей вечности, которая для стороннего живого кончилась сразу же, как только мертвец умер. Для живого, но не для мертвеца.

Утешает лишь надежда, что это самое последнее переживание, окажется эйфорией по какой-то общей для всех смертных, химико-физиологической причине. Опыты неокончательного клинического умирания как раз о том и свидетельствуют. Дай-то Бог.

Приведённое выше пространное отступление вполне оправдано, ибо в нём я почти что Елизаров, вернее, самый могущественный его персонаж – некто Денис Борисович Кнохин-Ландау. С одной лишь разницей: по версии демиурга самое последнее переживание – самое болезненное, человек навечно уходит в боль.
Кстати, для искателей зашитых смыслов: Денис Борисович Кнохин-Ландау – ДБКЛ – Диффузная В-крупноклеточная лимфома. Штука малоприятная, нередко фатальная.

Вернёмся, однако, к предмету нашего окололитературного зубоскальства. Сочинитель на протяжении всего опуса пользуется одним и тем же приёмом: провоцирует читателя на мистическую интерпретацию предложенных им обстоятельств.

Всё время ждёшь, что решительно все не те, кем кажутся. Что герой уже умер, что подружка его давно и безвозвратно мёртва, что два странных типа из Москвы, главный из которых тот самый ДБКЛ, есть инфернальные сущности, посланцы преисподней. Что вся эта многостраничная кладбищенская тягомотина не более, чем описание посмертного опыта, дороги Туда. На иной уровень. На чёрном ночном майбахе.

В конце концов (это уже для читавших), что на самом деле случилось с братом Никитой? Куда он физически подевался? Почему даже родители перестали о нём вспоминать? Почему ни разу не предъявили нам мать его, которая, похоже, здравствует? Зачем введена Маша с серым лицом и таким же пальто? Что с её правдолюбивой подругой-сослуживицей, которая, судя по всему, именно Машей и замышлялась? Что вообще с биологическими этими часами? И так далее.

Автор то и дело пытается подсунуть нам завлекательные, но холостые из-за их неисполненности, сюжетные линии. Что-то вроде «Хромой судьбы», кстати. Там тоже повсюду развешаны ружья, которые как бы не стреляют. Но там как бы, а тут и вправду не стреляют.

Складывается ощущение, что автор смертельно устал от взваленной на себя неподъёмной ноши, проснулся в одно прекрасное утро после пяти лет мучений, да и решил, наконец, свернуть измучившую его лавочку. Понадеявшись, что оборванные по расхлябанности и душевному истощению ниточки будут восприняты публикой как вполне осознанные ребусы, которые с энтузиазмом начнёт разгадывать стихийно образовавшаяся секта свидетелей «Земли», землечеев или, не знаю, краснобаев-елизаровцев.

То есть, понадеялся он ко всему прочему на самоорганизацию такой секты, причём скорую. И, собственно, на канонизацию опуса. Ибо такой роман нельзя закончить, его можно только прекратить.
И да – как уже отметил, ни секунды не сомневаюсь, сочинение станет культовым. В нём будут искать и находить. Думаю, уже нашли. Окажется ли Вова Кротышев латентным репликантом? Вот задача.

А ещё остро несёт вторым томом. Ибо другое название опуса, красующееся на первой за титулом странице – «Землекоп», оправдано только в качестве имени первой части, тогда как все остальные отсутствуют. Не исключено, впрочем, что дошедший до крайней степени истощения автор, бросив в сердцах своё занятие, просто-напросто забыл о первоначальном замысле и в порыве неряшливости не стёр то, что стоило бы стереть.

Дикая охота короля Стаха, Валерий Рубинчик, 1979, СССР

Запоздалый ликбез. Помню, одноклассники бегали тогда после уроков в кино голую бабу зырить. Им стадно нравилось. Меня настораживало. Теперь же от безрыбья заделал дыру в познаниях. И не пожалел.

Дикая охота короля Стаха
Валерий Рубинчик, 1979, СССР

Безусловное достижение для своего времени и пространства. Попытка исполнить коммерческий жанр стильно, с претензией на иное. Достаточно обоснованной, надо сказать, претензией.
Жаль, начинки маловато, недостаточный повод для подобной выделки.

Начинка – опус белорусского, формально советского классика Владимира Короткевича, тихого националиста задумчиво-поэтического наклонения, развивателя национального самосознания – категории, ныне широко узнаваемой, можно сказать, печально известной, тогда же потаённой, пыльным мешком пришибленной.

Не так давно, кстати, поразился той же озабоченностью в последнем, перестроечном уже телеинтервью Василя Быкова, всегда, как выяснилось, отделявшего своё от имперского. Тихо так, кровью сердца, без злобных выкриков, только лишь сквозящей меж слов укоризной. Лучше б не видел.

Но не суть. Картину Валерия Рубинчика назовут потом первым советским мистическим триллером, что неверно по определению. Повесть Короткевича по первичным признакам – исторический детектив. Лента по тем же самым признакам – тоже. С мистикой всё сложнее.

Можно ли назвать «Собаку Баскервилей» и, соответственно, её экранизации, мистическим триллером? А «Всадника без головы»?

Увольте. Мистика бывает трёх видов. Это либо лобовое потустороннее с ходячими мертвецами, либо условное расследование, которое находит рациональное объяснение почти всем видениям до смерти перепуганных героев, давая меж тем шанс ирреальному, не закрывая за собой дверь. Открытая или полуоткрытая концовка оставляет зрителя с ощущением недосказанности, возможности иррационального.
Третий же вариант – когда формально и прицепиться не к чему, всё вроде реально, однако ощущение мистики не оставляет, она буквально висит в воздухе, придавая повествованию особый, интригующий привкус.

У нас же, напротив, развязка нагоняющей инфернальный ужас истории не оставляет ирреальному ни единого шанса. Всё как у Конан-Дойла, прямые параллели с баскервильской собакой которого более чем очевидны, даже нарочиты.

Мелкое неудовольствие вызывала по большому счёту лишь фрагментарно выскакивающая социальная озабоченность жизнью сирых и убогих при царском режиме. Поначалу думал, дань провинциальной цензуре, кость, брошенная на красное сукно с графином.

Оказалось, однако, будь воля Короткевича, всё стало бы во сто крат хуже. Рубинчик же зрителя спас.

«Одноимённый фильм был снят в 1979 году. Короткевичу экранизация его произведения не особо понравилась, так как в фильме практически отсутствовала одна из ключевых тем повести — печаль о тяжёлой судьбе белорусского народа»

Возвращаясь к главному, к форме, необходимо признаться, что исключительно в ней и заключена ценность поделки. Художник постарался на славу. Визуально местами Войцех Хас из «Санатория под клепсидрой» и даже почти Тарковский. Да и актёры столбовые, столичные.
Жаль только, начинки маловато.

Персональный покупатель (Personal Shopper), Оливье Ассаяс, 2016, Франция

Мистику в кино люблю трепетно и безуспешно за ней охочусь. Искать по категории занятие в наше время бесперспективное. Мистика – штука тонкая, зыбкая, это вам не мертвецы из могил, вампиры с клыками, оборотни в погонах, чёрная рука, гроб на колёсиках.

Мистика это когда не по себе как-то и общая сумрачность, туманы всякие, дымка, предчувствия недобрые, которые, впрочем, и не сбываются вовсе, во всяком случае, буквально. А то и совсем ничего – одни разговоры, взять хоть «Пустыню Тартари», «Мертвеца» или даже шепитьковское «Восхождение», которое незабвенный Филипп Ермаш не зря ведь окрестил «религиозной притчей с мистическим оттенком». Всё вполне себе реалистично, на выходе же имеем тот самый нездешний холодок.

Мистика – настроение, а не расчленёнка, приправа, а не суть. Сдобрив тот же детектив или мелодраму, ещё лучше драму психологическую, толикой мистики – доставите понимающему зрителю ни с чем не сравнимое удовольствие, а себе, возможно, какой-нибудь фестивальный приз (в нашем случае и не какой-нибудь даже, а Каннский – за режиссуру).

Так вот, ищу это дело добросовестно, но давно ничего подобного не снимают. Одни, понимаешь, мутанты со сверхспособностями против, не знаю, демонов ада.

А тут вдруг. Практически искомое. Ну, почти. Девушка, полагающая, что обладает даром медиума, ждёт весточки с той стороны от недавно усопшего брата-близнеца, тоже вроде бы медиума. Загодя условились: кто уйдёт первым, даст знать другому, подтвердит: да, мол, та сторона существует.

Концовку только автор намеренно не разжевал, есть такой расхожий приём по набиванию себе цены. Не оставил открытой, закрыл, но вынудил гадать. Впрочем, может, это я такой тупой.

Выбор вроде невелик: то ли девушка сама уже не с нами, сразу или по ходу пьесы нас оставляет, но не знает об этом (как в легендарном «Шестом чувстве»), то ли всё показанное – не более, чем шалости её расшатанной горем и без того неустойчивой нервной системы: если чего и было, то привиделось, а мы поверили. И второе более вероятно.

Как бы то ни было, снято и сыграно с умением и чувством. Кино всамделишное. И мистика, можно сказать, та самая, искомая. Ну, почти…